На пиру в честь долгожданного возвращенья царицы веселились, кричали, танцевали. Удалой казацкий атаман Заруцкий показал, как одним ударом сабли рассекают деревянную колоду. Никто из поляков не смог проделать того же. Потом Заруцкий стрелял сразу из двух пистолетов и срезал две свечи. Откинув черную гриву волос, он задорно взглядывал на панну Марину, и та чуть отворачивала лицо, делая грустный взор. Заруцкий ей нравился.
Тушинский Самозванец восседал важный и мрачный. Вчера Марина наказала ему мало пить, он скучал и держался, слушая долгие препирательства Сапеги и Ружинского. Те то беседовали учтиво, то распалялись и хватались за сабли. Не могли поделить окружавшие земли. Каждому хотелось как можно больше добычи, и были уж случаи, когда воины Сапеги и Ружинского с разных концов входили в селение и бились между собой за поживу.
Наконец сговор состоялся, шляхтичи обменялись саблями. Ружинскому досталось Тушино и южные от Москвы города. Сапеге отошли северные города и Троице-Сергиев монастырь, который еще предстояло взять штурмом.
— Вам повезло, пан Сапега, — сказала Марина.— В монастыре хранятся несметные богатства.
Сапега усмехнулся и подкрутил ус.
— Зачем воину богатство? Самая лучшая награда рыцарю любовь прекрасной дамы.
— Тут тебе не повезло,— сказал Ружинский.— В лавре одни монашенки.
— Но и среди них попадаются достойные особы,— заметила панна Марина.— В Троицкой лавре или где-то поблизости живет самая прекрасная дева московских земель.
— Кто же это? — спросил Сапега.
— Дочь царя Годунова Ксения. Слух о ее красоте и уме дошел даже до Кракова. Если пан Сапега постарается, он не останется в накладе.
— Мы-то уж постараемся,— произнес Сапега и вновь подкрутил ус.
*
Записки Каспара Фидлера.
Я очень давно не писал, но тому было множество причин. Бурное течение жизни увлекло меня и не оставило никакой охоты к письму. С той поры как я и мои товарищи поступили на службу к Шуйскому, произошло много событий. Мы честно и верно служили, участвовали в ряде сражений, и многие получили раны. Мне пришлось воевать против войска Болотникова. Это очень умелый воин, немало досадивший царю. Под Тулой мне прострелили плечо, и в течение двух месяцев мне пришлось оправляться.
Несмотря на то что Болотников погиб, война продолжалась. Слухи о спасении Дмитрия подтвердились тем, что он сам появился на западной границе. Шуйский спешно двинул навстречу ему многотысячную рать. Я со своими воинами тоже отправился в поход. Надо сказать, что все мы были не очень довольны Шуйским. Прежний царь был гораздо щедрее. Даже за рану свою я получил всего две шкурки соболя, в то время как Дмитрий мог бы пожаловать и десяток. Некоторые из нас прямо предлагали перейти к прежнему царю. Я уже не был уверен, как раньше, в его гибели. В конце концов, на его месте и вправду мог оказаться двойник.
Под Волховом мои товарищи настояли на том, чтобы мы послали к Дмитрию свои мирные предложения. Мы не хотели драться с тем, кто относился к нам так хорошо. Дмитрий ответил, что согласен принять нас в свой стан. Дело испортили те, у кого остались семьи в Москве. Они боялись, что Шуйский отомстит за измену. И вот получилось, что во время сражения часть из нас перешла к Дмитрию, а часть продолжала биться против него. Дмитрий рассердился и чуть было не подверг нас тяжелой участи. «Я не знал, что немцы такие изменники,— сказал он.— Отныне я перестану им доверять». Нам стоило больших трудов объяснить ему, что произошло, после этого он простил нас и принял к себе на службу.
Некоторые сразу заметили, что новый царь не слишком похож на прежнего, однако другие уверяли, что тяжкие испытания могут так переменить человека, что его не узнает близкий знакомый.
Наши успехи дальше были весьма основательны. Мы подошли к самой Москве и встали лагерем. Шуйский теперь окружен, мы перехватываем все обозы с продовольствием, и в конце концов в городе должен наступить голод. Дмитрий даже надеется, что московиты сдадутся без боя, и потому не позволяет жечь и разрушать здания. «Если погибнут мои сокровища,— говорит он,— где я возьму жалованье для вас?» Мне кажется, что это не лучшее решенье. Пока сохраняется Москва, разрушаются другие города и страна медленно приходит в запустение.
В лагере нашем не все ладно. Слишком много раздоров между поляками, русскими и заносчивыми казаками. Казачий атаман Заруцкий не страшится спорить с Ружинским и Сапегой, царь же в эти споры не вмешивается, и я однажды слышал, как Ружинский просто ему сказал: «Отстань, ваше величество». Из этого я заключил, что царь не пользуется достаточным уважением.
