— Я уже давно нахожусь в приличном возрасте и теперь отлично понимаю монахов, которые могли часами рассуждать о правилах семейной и супружеской жизни. Мои выводы оказались простыми. Они имели возможность слушать, видеть и думать. Тяжко слушать, что люди говорят друг о друге, видеть, как они это делают, и важно понимать, что всё это временно, а не вечно.
Все хотят знать правду, а им, наверное, чаще говорят или откровенную ложь, или полную глупость. Вы не монах, и жизнь ваша не монашеская, следовательно, и врать мне вам нечего. Этого в моей жизни было предостаточно. Окружающие меня грехи в одиночку не даются, или вкупе с дьяволом, или с неверием. Вы когда-нибудь играли в шахматы? Там есть фигуры: пешки, кони, офицеры. Жизнь — это не шахматы, это игра в «Чапаева», кто кому втолкнёт, и кто кого дальше выпихнет или глубже впихнёт. Мир никогда не переворачивается, это мы со своей гордыней крутимся, как черти на сковородке. Вам, к примеру, сейчас не жарко, головокружения нет?
— Мне абсолютно комфортно и …
Она меня не дослушала и, осторожно развернувшись, пошла своей шаркающей походкой в комнату. Прожив и пострадав такую бурную жизнь, она почему-то всегда предпочитала свою маленькую кухню.
Она вернулась.
— Извините, а почему вы, как правило, приглашаете меня именно сюда?
— Здесь меня не слышат другие мужчины, хотя мне очень важно, чтобы меня не видел и не слышал только один человек.
— Кто кричит, того имеют, кто шепчет и молчит, того лелеют.
— Оставьте вашу философию. Я хочу сказать, он был первым и единственным мужчиной, у которого я…, которому я…
— Я понимаю, что вы хотите сказать.
— Вы догадливы не по годам. Вы, видимо, глубоко познали жизнь.
— В молодости я подрабатывал землекопом, — коротко ответил я.
— Если бы не ваша профессия, я бы подумала, что имею дело с законченным извращенцем.
— Мне нечто подобное очень подробно, ничего не стесняясь, рассказывала одна женщина при случайной встрече. Это было около месяца назад. Она говорила очень трогательно, страстно и, как мне тогда показалась, очень искренне. Я ей верил, я хотел ей верить. Думаю, она меня не обманывала.
— Его я вспоминаю очень редко, но всегда с радостью. Его я вспоминаю редко, ибо мои соски грубеют в одно мгновенье, а мне стыдно, ибо возраст уже не тот, давно не тот. Мне хочется его вспоминать. Я иду к зеркалу, и в это время мне кажется, что я не вижу на своем лице ни одной морщины. Мне неловко его вспоминать, ибо я поднимаю глаза вверх и вижу свои седые всклокоченные, редкие, очень редкие волосы. Мне тяжко его вспоминать, когда я еле передвигаю ноги по направлению к столь опротивевшей мне кухне.
Я готова составить ваше счастье, — так говорили девушки в далекие времена.
Я сделаю его счастливым, — так говорили в моё время. — В настоящее время я понимаю, что у меня не получилось ни первое, ни второе, и времени больше нет. Это у вас впереди ещё многие сотни страниц, а у меня остался один большой белый ватман.
С ним было — что начало, что конец, что интермедия — всё восхитительно. Нет, никак не могу сказать «божественно», ибо в мои годы это имеет только одно значение, и оно точно не мирское.
Он всегда умел увидеть на красном золотое, а не на белом черное.
