Ксеродерма полностью

Если бы ребёнку давали имя сразу, при зачатии, то длинной получилась бы церковная запись об упокоении, сотворенная её собственной плотью и написанная её уверенной рукой.

И уподобляется человек чучелу на поле: вокруг летают вороны, а поделать с этим ничего нельзя. Она решила не быть женой Лота, никогда не оборачивалась, наступала и не отступала из-за того, что постоянно смотрела вперёд.

У больной собаки клочьями летит шерсть, льётся пена изо рта, да и наше существование порой сплошные потери: кожа, волосы, фекалии, моча, ну и прочие выделения души и тела. Наступает время, и рожать не рожается, только сплошные выкидыши и аборты, и выпадение волос больше не актуально, и физиологические потребности выполняются с превеликим упорством. Это

—

как

в

животе

звуки

разные,

смысл

один

–

животные

страдания.

Страдание порождают мысль.

Как мы описываем выделения, говорим, что скудные они, так и душа твоя, так и страдания твои. Ступай дальше, здесь ни чего интересного нет и быть не может.

В абортарий, как и в морг на экскурсию и ради интереса не ходят.

И ушла она, мимолётная, спокойная и ровная. Осталось во взвихренном сознании странное сочетание цифр: ноль — пятнадцать.

Быстро проходящие страдания не заставляют человека думать.

По непонятной причине дверей не было.

Как обычно двери открываются.

Лишняя рюмка не проблема, лишнее слово не упрек.

Старый день, новый приём.

— Присаживайтесь. Прошу вас одну минуту.

И всё чаще, с возрастом, молитвы о здравии незаметно перетекают в молитвы об упокоении, и, уже не вспомнишь, с кем пил, кого любил, тем более — разрывающую физиологию той любви, и всё чаще — «прими и упокой».

— Слушаю вас.

— Доктор…

— К выздоровлению нужно внутреннее принуждение, а не чувство безмерного притеснения от болезни.

— Доктор…

Эти почти ставшие магическими для меня два числа ноль и пятнадцать, периодически, словно молния проносились в моей голове.

И повелась она за своей болезнью, аки блудлива девица за красавцем.

— Доктор…

За всё в этой жизни надо платить, и ничего не проходит бесследно, и стенки её матки уподобились папиросной бумаге, но она не жила в ней, там пытались жить другие. Это тонкостенное, неоднократно израненное и искромсанное железом образование никоим образом не повлияло на её духовную и телесную жизнь. Она, действительно, производила впечатление здорового и уверенного в себе человека.

Если не мой грех, то и забыть нельзя, а простить тем более.

Не огорчайся, что сегодня напьёмся, зато завтра поутру опохмелимся, и жизнь расцветёт своими привычными красками.

— И вот ещё, милый доктор, последний, вопрос…

— Алкоголь не употребляете совсем, не курите, в таком случае таблетки можно принимать долго, нужно как-то услаждать вашу печень, адаптировать её к реалиям современной жизни.

— Спасибо, доктор, буду придерживаться ваших рекомендаций.

— Пожалуйста, обращайтесь.

Цыпляток маленьких принесут, желтеньких и жёлторотеньких, забавных в своих неуклюжих и скорых движениях. Радости неумеренно, переживаем, коль захворали, а придёт время — рубим головы и наслаждаемся собственными кулинарными способностями. Иногда возникает мысль, возможно ли ещё оглянуться, её очень часто перебивает другая — стоит ли?

Экстирпация матки, с придатками или без оных, не освобождает от греха убиения в удалённом органе

Экстирпация — радикальное удаление какого-нибудь органа.

Как обычно двери закрываются.

От страданий двери открываются.

Не стоит говорить женщине, у которой пришли очередные месячные: «Потерпи, потерпи, дорогая, может быть, пройдёт».

Пришла, еле пришла, тяжко страдающая остеохондрозом поясничного отдела позвоночника молодая женщина с выраженным болевым синдромом и, наскоро вытирая слезы и оправдываясь за свое слаботерпение, вымолвила, покусывая губы:

— Завидую тем людям, которые свободно прохаживаются перед вашим кабинетом, без проблем встают и садятся.

Её губы этим утром не укреплялись помадой, они ничего не хотели. Они могли только говорить.

— И, когда я состарюсь…