Нет, конечно, никакого леса под храмом не росло — любая фантастика хороша в меру, хватит и древнеегипетских лампочек. Но шкафы…
Они были огромными и словно бы органическими, они не выбивались из естества природы, будто выросли тут так же, как одуванчик посреди поля — здесь шкафы смотрелись так же органично. Эти стеллажи торчали лабиринтом волнистых линий, но сейчас Архимедон видел эту чащу папирусов лишь сверху.
Потом они с Хотепом начали спускаться по освещенным древними лампами ступеням, и эти деревья-шкафы становились все величественней и величественней.
— Ну, и как оно? — бросил Хотеп, недовольно кряхтя. — Впечатляет, да? Ее собирали Сет знает сколько лет — не дай бог кто-нибудь спалит все это ненароком, и о нас все забудут.
Иногда предсказать будущее можно совершенно случайно, простым рассуждением, что тонкий жрец и сделал.
— Только вот чертовы ступени… — возмутился Хотеп. — Ладно, это еще цветочки — сейчас мы спустимся, и ты все поймешь.
Не будем тянуть резину — они спустились, и Архимедон все понял.
Внутри каждого шкафа было несколько десятков круглых ячеек, а внутри них — десятки свернутых трубкой папирусов, иероглифы которых словно бы давали на разум…
— Ну и как тебе? — Хотеп продолжа шагать, держась одной рукой за голову — он тоже ощущал пресс из информации. — Твои ожидания оправдались?
Архимедон и не знал, что сказать, а просто с упоением рассматривал эти вселенские, как ему казалось, стеллажи и тащился за тонким. Но как только молодой человек открыл рот — слова вылетели сами собой.
— И здесь есть тексты обо всем? Судя по количеству.
— Обо всем и даже более.
— И даже то, за чем мы пришли сюда?
— Иначе бы за ним не пришли, — недовольно фыркнул Хотеп. — К свои годам я наизусть выучил…
— Что где находится? — попытался угадать Архимедон.
— О, нет, что ты, даже и не собирался тратить время на эту ерунду, все равно не так часто тут бываю и не запомнил бы все. Нет, я наизусть выучил местоположение того папируса, который нужен нам.
— А какой папирус нужен нам?
— Увидишь, мальчик, увидишь.
Они шли, оставляя за собой след из слов, которые на короткий момент отпечатывались на реальности цветными буквами, а потом исчезали, растворяясь в потоке других слов. Вообще, речь работает по типу печатной машинки — она отпечатывает слова на пленке бытия в формы универсальных знаков, которые какое-то время можно понять на любом языке. Если уметь, конечно же.
Но иногда такие отпечатки остаются на оттисках реальностей, словно чернильные пометки на полях. Сейчас такое примечание начертил Архимедон:
— А можно взять что-нибудь почитать, пока мы идем?
— Нет! — Хотеп взмахнул руками, и в свете ламп они напомнили два обглоданных куриных крылышка. — Это священные тексты!
— А как тогда их читаете вы?
— Для начала, мы — квалифицированные жрецы! — в голосе тонкого появились нотки театральной мистерии. — Ну, к тому же, мы их и не особо читаем.
Архимедону все больше казалось, что ему подсунули не просто кота в мешке, а пустой мешок без какого-либо намека на животное содержимое.
— И зачем мы тогда сюда пришли?
Хотеп вздохнул.
— Затем, что мы с Хоем знаем содержание того папируса, за которым пришли. И поэтому ты можешь его прочитать. А если ты возьмешь что-нибудь другое — откуда мне знать, что ты еще не слишком юн для этого?
Оказывается, что возрастные ограничения существовали еще и в древнем Египте — хотя, там скорее опирались на силу знаний того или иного папируса, а не на наличие определенных картинок или слов.
Но Архимедон был этакой версией древнего панка. Возрастная маркировка? Да плевать на нее с высокой пирамиды!
Юноша посчитал, что такой шанс впадает раз в жизни, и что-то можно взять почитать. С возвратом. Ну, ничего страшного не случится.
Любой здравомыслящий человек знает, что фразу «хуже уже не будет» произносить нельзя, если только вы не хотите, чтобы все стало действительно хуже. Но в месте, где информация и слова буквально давят на разум, о таком даже нельзя думать — тут это приравнивается к сказанному.
Архимедон подумал.
Юный жрец замедлил шаг, а потом, давая Хотепу пройти чуть вперед, бочком подошел к шкафу и резко вытащил первый попавшийся папирус, спрятав под одеждами. Потом Архимедон ускорился и догнал тонкого, словно ничего и не было.
— Давай сюда, — проворчал Хотеп, остановившись и вздернув длинный тонкий нос. — Я же сказал, что нельзя. И я не настолько тупой.
— Отдавать что? — Архимедон попытался изобразить изумление. Актер из него был никакой.
Вместо того, чтобы дать ответ, тонкий жрец просто сунул руку под одежды юноши и вытащил папирус. Случись такое несколько тысяч лет спустя, и Хотеп замучился бы тратить деньги на адвокатов, доказывая по судам, что это было не домогательство и не совращение малолетнего.
Тонкий жрец начал внимательные разглядывать ячейки, а это значило лишь одно — скоро они найдут тот текст, за которым пришли.
