Гилберт был готов загнать своего любимого скакуна до смерти, лишь бы как можно скорее добраться до австрийского особняка. Его сердце неистово колотилось в грудной клетке, рвалось вперед, обгоняя коня, стремилось к той, что занимала все мысли Гилберта.
Едва получив от своего посла в Вене известие о том, что Родерих отвоевал у Садыка земли Эржебет, он тут же помчался во владения Габсбургов. Гилберта обуревали смешанные чувства, и бешено хлеставший в лицо ветер как нельзя лучше отображал смятение в его душе. Гилберт был несказанно счастлив, что мерзкие лапы сарацина больше не коснутся Эржебет. Теперь она снова стала частью Европы и видеться с ней будет гораздо проще: попасть на территорию Австрии это тебе не пробираться в Стамбул. Но с другой стороны Гилберта душила злость: Эржебет не свободна, она снова в услужении у кого-то… У мужчины! У манерного, чванливого Родериха, которого Гилберт презирал и ни во что не ставил.
«И вот теперь этот изнеженный аристократишка вдруг взял да и победил Аднана! И забрал себе Лизхен! Чертов очкарик!»
А ведь сам Гилберт так долго готовился к походу против Садыка. Он копил силы, научился плести интриги, играть в столь ненавистные ему дипломатические игры. Наступив на горло своей гордости и заключив союз с хмурым Бервальдом, он все-таки вырвался из-под власти Феликса, отвесив тому напоследок хорошего пинка. Но, получив свободу, Гилберт не бросился сломя голову спасть Эржебет. Нет, он стал умнее, расчетливее. Он понимал, что от его красивой, как в балладах, смерти у нее на руках ей пользы никакой не будет. Поэтому Гилберт принялся укреплять свое государство, расширять армию, собирать ресурсы.
Хотя, конечно же, он заботился и о благе своего народа, он должен был стать сильным, чтобы его люди опять не стали рабами какой-нибудь могущественной державы. Его личные желания пока не шли в разрез с тем, что было нужно его стране.
«Дождись меня, Лизхен, я обязательно тебя спасу! Ты только дождись», — как молитву повторял он каждый день.
А сейчас все его старания вдруг оказались не нужны. Эржебет спас другой. Тот, от кого Гилберт этого никак не ожидал. Нет, он, конечно, знал, что Родерих давно зарится на земли подвластных Садыку стран, что он даже захватил часть территорий Эржебет («Так нагло воспользовался ее слабостью после поражения от Аднана, трусливый выродок! Что, сойтись с ней в бою честно, лицом к лицу, кишка тонка?!»). Но Гилберт был уверен, что Родериха сейчас больше занимают войны с Франциском, и он побоится двинуть все войска на Садыка и оставить тыл беззащитным — ведь тогда похотливый француз не преминет облапать аристократический зад. Но здесь Гилберт просчитался…
— Черт, черт, черт! — бормотал он, подгоняя коня.
Вот на горизонте показалась выложенная синей черепицей крыша загородной резиденции Родериха. Она гордо поднималась над темно-зеленым морем окружавшего ее леса и словно парила в воздухе. Мысленно Гилберт вознес хвалу мирозданию за то, что оно добавило к раздражающим чертам Родериха любовь к уединению. Подобраться к построенной в тихой, глухой местности усадьбе было не в пример проще, чем к какому-нибудь шикарному дворцу в Вене. Тут наверняка даже стражи не было, кроме нескольких караульных у ворот.
Дорога вскоре привела Гилберта под прохладную сень деревьев. Здесь было тихо, лишь едва слышно стрекотали насекомые да пересвистывались птицы, и стук копыт его коня прозвучал резко и грубо в этом мире благодати. Гилберт невольно попридержал взмыленного жеребца, боясь нарушить священный покой леса.
Дорогу со всех сторон обступали величавые ели, в воздухе разливался приятный аромат хвои. Под зеленым пологом царил таинственный полумрак, меж подобных колоннам волшебного замка стволов деревьев тонкой вуалью висел легкий молочно-белый туман… Все это живо напомнило Гилберту леса Бурценланда, в которые они с Эржебет так любили сбегать от суеты и повседневных забот. Перед мысленным взором встала картина: вот они сидят рядом на мягкой подстилке изо мха, Эржебет кормит с рук белок и заливисто смеется, когда эти проказницы забрасывают шишками чем-то не угодившего им Гилберта…
Усталый конь, ощутив, что удила ослабли, перешел с галопа на рысь, а затем и на медленный шаг. Но Гилберт этого даже не заметил, околдованный магией леса, он целиком погрузился в воспоминания.
От грез его оторвал хруст ломающейся ветки, показавшийся особенно громким в царящей вокруг тишине. Затем послышался шорох, легкие шаги и на дорогу вышла Эржебет.
