К тому же Гилберта все больше настораживало поведение союзника. Когда они обсуждали планы нового наступления, в предложениях Франциска почему-то основная роль всегда отводилась прусской армии. Сначала Гилберту это льстило: еще бы, Франциск — древнейшая держава Европы — признал его силу. Но постепенно начали возникать сомнения: а что, если ловкий Франциск просто заговаривает ему зубы и хочет использовать, как послушное орудие в давней борьбе с Родерихом? Фридрих, всегда отличавшийся прозорливостью, несмотря на любовь ко всему французскому, тоже стал замечать странности в поведении союзника. И однажды, когда Франциск отверг очередной план Гилберта, где их армии должны были действовать сообща, тот не выдержал.
— Франц, «мне не нравится», это не аргумент, — хмуро заявил он. — Скажи конкретно, что тебя не устраивает?
— Хм… — Франциск ткнул пальцем в несколько абзацев, придрался к мелочам, но все это выглядело слишком незначительным.
— Сдается мне, ты просто хочешь, чтобы мои солдаты выстлали своими трупами твою дорогу на Вену, — прошипел Гилберт. — А твои бравые вояки тем временем будут отсиживаться на зимних квартирах, пить вино и мацать девок!
— Откуда такие выводы, мон амии? — Франциск удивился очень натурально.
— Потому что во всех твоих планах основной удар почему-то всегда приходится на мою армию. — Гилберт нехорошо прищурился. — Не держи меня за идиота, Франц. Я не твоя ручная собачка, которую ты можешь натравить на Родди. Мы союзники и либо воюем вместе, либо вообще не воюем.
С лица Франциска вдруг исчезла обычная благостная улыбка, взгляд стал жестким и тяжелым. Гилберт еще никогда не видел его таким серьезным.
— Гилбо, мон амии, а вправе ли ты рассуждать о союзном долге? Ведь ты сам не слишком хорошо его выполняешь. Ты оставил мои войска без прикрытия, не пришел на помощь в Баварии, когда я просил.
— Я не смог и объяснил почему. — Гилберт нахмурился, он никогда не любил признавать, что не способен чего-то сделать.
— Тем не менее, иногда мне кажется, что ты просто хочешь прикрыться мной, отобрать у Родериха немного земли, а потом сбежать, оставив нас добивать друг друга, — холодно отчеканил Франциск, затем изобразил теплую улыбку. — Так друзья не поступают, мон амии.
В итоге они так ни к чему и не пришли, а Гилберт только еще больше уверился в том, что его хотят использовать.
«Нет уж, Франц, я не буду плясать под твою дудку».
И когда Фридрих заговорил с Гилбертом о возможности сепаратного мира с Австрией, он поупорствовал лишь для вида.
Эржебет осталась прозябать в усадьбе — Родерих был непреклонен: она не должна воевать. У Эржебет еще не было достаточно прав, чтобы оспорить это решение.
Родерих действительно осуществил свои намерения: вскоре он подписал весьма невыгодный для себя мир с Гилбертом. Но Родерих и Мария-Терезия были уверены, что это единственный способ спасти Империю от набросившихся со всех сторон стервятников — умастить одного, чтобы потом разбить другого.
Родерих отправился в поход против Фарнциска, а Эржебет занималась осточертевшими домашними делами. Она не находила себе места, энергия клокотала в ней, точно лава в кратере вулкана, безуспешно ища выход. Эржебет чувствовала, что она вот-вот взорвется от переизбытка чувств, рвущихся наружу. Ей нужно было куда-то выплеснуть свой внутренний огонь, и она знала, что помочь ей в этом может только Гилберт. Встреча с ним на поле боя после стольких лет, поединок — все это так всколыхнуло ее, что Эржебет уже не могла успокоиться и вернуться к прежней размеренной жизни.
Через несколько дней после подписания мира, она вошла на кухню проверить, как у Аличе продвигаются дела с обедом.
— Смотри, смотри, сестренка Лиза, пирог уже готов! — Девочка бросилась к Эржебет с большим подносом в руках, споткнулась, как это часто с ней бывало, и уронила свою ношу.
Пирог с вареньем перевернулся, шлепнулся на грязный пол и теперь был безнадежно испорчен.
— Боже, Аличе, когда же ты перестанешь быть такой неуклюжей! — шикнула на нее Эржебет.
Большие карие глаза мгновенно наполнились слезами, Эржебет тут же пожалела о своей резкости. Но она ничего не могла поделать: такое случалось не в первый раз за последнее время — внутренний голод обращался в злобу, и Эржебет срывалась на окружающих.
Она была точно натянутая струна, изнывающая от ожидания, когда же ее коснутся руки арфиста.
— Да что же это такое! — в отчаянии воскликнула Эржебет, со всего размаху ударив кулаком по столу.
— П… Прости сестренка-а-а! — хныкала Аличе. — Я сейчас все уберу! Только не злись.
— Нет-нет, это ты меня прости. — Эржебет опустилась перед ней на корточки, ласково пригладила рыжие вихры. — Ты ни в чем не виновата. Не плачь.
Кое-как ей удалось успокоить Аличе, вместе они помыли пол, и девочка принялась готовить новый пирог. Эржебет отошла к кухонному окну, распахнула створки и вдохнула полной грудью аромат цветущих роз. Вид дремлющего в летнем мареве сада немного успокоил ее.
