Шесть батальонов получили приказ идти вверх по склону и атаковать австрийские пушки. Утренний туман уже рассеялся, и ничто не укрывало наступавших пруссаков.
Гилберт встал в первой шеренге, рядом с простыми солдатами. Они смотрели на него со смесью удивления, восхищения и благоговения: все-таки у него была слишком заметная внешность и даже простые вояки знали свою страну в лицо.
— Господин Пруссия, господин Пруссия с нами, — пронесся по рядам взволнованный шепот.
— Ну что, мужики, зададим австриякам жару?! — залихватски выкрикнул Гилберт, весело улыбнувшись своим людям.
— Так точно! — воскликнул молодой парень по правую руку от Гилберта, потрясая мушкетом.
А стоящий слева уже немолодой солдат с роскошными усами молча отсалютовал.
Колонна пехоты двинулась вперед…
Вскоре заговорили вражеские орудия, визгливо засвистела картечь, кося прусские ряды как жнец пшеницу. Гилберт успел заметить, как упал запомнившийся ему пожилой вояка. А ведь ему наверняка оставалось совсем немного до пенсии. Улыбчивому парню рядом снесло половину головы…
Люди падали, словно марионетки, у которых подрезали ниточки, кто-то пытался бежать назад, но большинство продолжало упорно идти вперед. А артиллерия все не замолкала.
— За мной! — надсадно взревел Гилберт, обнажая саблю.
Он побежал под шквальным огнем: одна вражеская пуля прошила плечо насквозь, другая задела ногу. Но он не останавливался, вскоре оказался у австрийской пушки и одним ударом сабли рассек одному из артиллеристов горло…
Господствующая высота была взята, и это решило исход сражения.
К полудню все было конечно — австрийские войска отступили. Но это дорого стоило…
Склон холма был усеян трупами так, что было не видно земли. Между ними медленно брела одинокая фигура: Гилберт прижимал перевязанную руку к груди и тяжело припадал на раненую ногу. Вдруг он замер возле лежащего на спине солдата. На вид ему было не больше шестнадцати, совсем еще юный — безусый мальчишка. Он смотрел в небо широко распахнутыми синими глазами и будто удивлялся, спрашивал: «А почему я умер?».
Не обращая внимания на боль в ноге, Гилберт опустился рядом с солдатом на колени и закрыл ему глаза.
— Покойся с миром, — тихо произнес он.
Гилберт Байльшмидт был рожден для войны, но в такие моменты он отчаянно мечтал о мире.
Эржебет направлялась в Берлин и раздумывала, сколько уже лет ездит вот так на встречи с Гилбертом. Больше двухсот. Огромный срок для человека, да и для страны не маленький. Казалось бы за это время чувства должны были угаснуть, стать чем-то настолько обыденным и скучным, что уже не вызывает трепета. Но ничего подобного не произошло. Наоборот Эржебет казалось, что с каждым днем она привязывается к Гилберту всю больше. Словно он сковывает ее невидимыми, но чудовищно прочными цепями — не разорвать, не сбежать. И это пугало ее. Потому что она прекрасно понимала: она может сколько угодно язвить, хорохориться и выказывать норов, но на самом деле она полностью принадлежит ему. Одно только слово Гилберта, и она сделает все, что он хочет. Достаточно ему поманить и она придет.
«Как верная собачка…», — зло подумала Эржебет.
А ведь что чувствует он она так и не узнала. За двести лет он ни разу не произнес три таких простых слова «Я тебя люблю». Он никогда не говорил, как она дорога ему, как важна. Да что там, от него даже самого маленького комплимента невозможно было получить. Ведь это же Гилберт. Он выше всяких сантиментов.
Хотя он всегда целовал ее так жадно, ласкал с таким жаром. Но ей все равно хотелось услышать слова. Хотелось, чтобы он сказал…
Эржебет и сама была не лучше, ведь она тоже не смогла ему признаться. Все боялась оказаться проигравшей в этом странном и глупом поединке, который они то ли вели, то ли нет.
За размышлениями Эржебет не заметила, как ее конь медленно въехал в город. Так или иначе, все ее любимые лошади запоминали дорогу к дворцу Гилберта наизусть и наверняка могли найти ее даже с закрытыми глазами. Эржебет спешилась, поднялась по ступенькам к Гилберту, который ждал ее в конце парадной лестницы. Он всегда радовался ее приездам, хоть и выражалось это лишь в потеплевшем взгляде или звучащем чуть мягче голосе. Еще он всегда брал ее за руку, словно удостоверяясь, что она живая и настоящая. Это стало уже традицией.
Но сегодня Гилберт был необычно воодушевлен, он не просто чуть сжал пальцы Эржебет в своей ладони, а стиснул их и потащил ее за собой.
— Идем скорее, Лизхен, я хочу тебя кое с кем познакомить!
Эржебет только сейчас вспомнила, что в записке с приглашением, которую Гилберт ей прислал, было написано, что он хочет ей кого-то представить.
«Интересно, кто это? Гил прямо сияет… Вряд ли речь идет о новой собаке или птице…»
