— Если только пообещаешь не затащить меня на какую-нибудь идиотскую романтическую комедию с Дженнифер Энистон.
— Дженнифер Энистон — прекрасная актриса, а ее комедийный талант сильно недооценен. Ты знаешь, что в тысяча девятьсот девяносто третьем она сыграла в самом первом «Лепреконе»?
— Холли, ты — кладезь информации, но уходишь от ответа. Пообещай, что никаких романтических комедий, а не то я пойду в кино один.
— Я уверена, мы найдем фильм, который устроит нас обоих, — говорит Холли, не встречаясь с ним взглядом. — С братом Тины все будет в порядке? Ты не думаешь, что он действительно хочет покончить с собой?
— Если судить по его действиям — нет. Он изо всех сил пытался помочь семье. Люди, которым не чуждо сочувствие, обычно не склонны к самоубийствам. Холли, тебе не кажется странным, что маленькая девочка догадалась, кто стоит за деньгами, в то время как родители вроде бы не имеют об этом ни малейшего понятия?
Свет в глазах Холли меркнет, и на мгновение она становится прежней Холли, которая проводила большую часть времени в своей комнате, невротической одиночкой, каких японцы называют
— Родители могут быть очень глупыми, — отвечает она и уходит.
Что ж, думает Ходжес, твои точно были глупы, так что в этом можно с тобой согласиться.
Он подходит к окну, заложив руки за спину, смотрит на нижнюю Мальборо-стрит, где набирает силу послеобеденный трафик. Задается вопросом, а пришла ли Холли в голову вторая убедительная причина тревоги парня: грабители, спрятавшие деньги, вернулись и обнаружили, что их нет.
А потом каким-то образом выяснили, кто их взял.
Мастерская «Ремонт мотоциклов и двигателей по всему штату» на самом деле не может похвастаться таким охватом. Масштаб штата для нее недосягаем, как и масштаб города. Она занимает сарай из ржавых металлических листов неподалеку от стадиона Малой бейсбольной лиги, на котором проводят матчи «Сурки». Перед мастерской рядком стоят мотоциклы на продажу. Над ними на провисшем проводе лениво колышутся пластиковые вымпелы. Большинство мотоциклов, по мнению Морриса, доверия не заслуживают. Толстяк в кожаной жилетке сидит у стены сарая, промокает бумажными салфетками царапины на коже. Смотрит на Морриса и ничего не говорит. Моррис тоже молчит. Ему пришлось добираться сюда пешком от Эджмонт-авеню, больше мили под жарким утренним солнцем, потому что автобусы ходят к стадиону, только когда играют «Сурки».
Он заходит в мастерскую и видит Чарли Роберсона, который сидит на запачканном машинным маслом автомобильном сиденье перед наполовину разобранным «харлеем». Поначалу Чарли не замечает Морриса. Держит в руках аккумулятор «харлея» и внимательно его изучает. Моррис тем временем изучает Чарли. Роберсон по-прежнему крепок и мускулист, хотя ему за семьдесят. На нем футболка с отрезанными рукавами, и Моррис видит на бицепсе поблекшую тюремную татуировку: «БЕЛАЯ СИЛА НАВСЕГДА».
Роберсон отбывал в Уэйнесвилле пожизненное за то, что забил до смерти богатую пожилую даму, которая жила на Уиленд-авеню рядом с парком Брэнсона. Вроде бы она проснулась и поймала его, когда он бродил по ее дому в поисках добычи. Он также изнасиловал даму, то ли до того, как забил до смерти, то ли после, когда она умирала на полу в коридоре второго этажа. Прокурор легко доказал вину Роберсона. До ограбления его несколько раз видели в районе, его засекла камера наблюдения над воротами дома богатой пожилой дамы за день до убийства. Кроме того, он обсуждал перспективы забраться в этот конкретный дом и ограбить эту конкретную даму с несколькими своими дружками из мира отморозков, и всех прокуратура вызвала как свидетелей (грехов за ними водилось немало, и они были рады помочь). Да и за Роберсоном тянулся длинный шлейф ограблений и нападений. Присяжные вынесли вердикт: виновен; судья дал ему пожизненное без права на условно-досрочное освобождение. И Роберсон сменил ремонт мотоциклов на шитье джинсов и полировку мебели.
«Я много чего натворил, но этого не делал, — вновь и вновь говорил он Моррису. — Я
Моррис не собирался верить или не верить ему — первые два года пребывания в Уэйнесвилле показали, что в тюрьме полным-полно людей, утверждающих, что они чисты, как утренняя роса, — но потом Чарли попросил его написать Барри Шеку, и Моррис согласился. Письма были его настоящей работой.
