Но Урусов с Пушкиным не думали присоединяться к этим игрищам мелководных дилетантов. Собираясь совершить порядочный заплыв, они неторопливо пошагали вдоль берега вверх по течению, с удовольствием остужая пятки во влажном прибойном песке. Однако друзьям не пришлось одолеть и двухсот метров, когда перед ними возникло препятствие, увы, часто случающееся на волжских пляжах. Впереди лежало поперек берега нечто, похожее издали на выброшенный топляк, но то было не бревно, а туша большого мертвого осетра. Пляж к северу от гниющего трупа был пустынен, да и с наветренной южной стороны человечья залежка отстояла от него десятка на два шагов. Пространство вокруг павшей рыбины сделалось зоной интересов очень крупных серьезных мух, барражировавших в воздухе с низким, доходящим до стрекота гудением, – казалось, все мушиное начальство слетелось сюда по случаю важного обеда. Словно незримая черта разделила на берегу жизнь и смерть: покуда на одной половине осетр величественно разлагался и торжествующие мертвояды уже вовсю правили тризну, на другой люди сами вымачивались в реке, и смазывали свои тела кремами, и пеклись на солнце до выделения сока, до корочки, будто готовились к пиршеству, на котором им предстояло явиться угощением.
И все же, пускай накоротке, Пушкин с Урусовым сплавились по течению; Волга-матушка успела омыть их – она унесла соль их тел в Каспийское озеро, без того уже соленое от пота бесчисленных волжских купальщиков.
Вернувшись к своей стоянке, друзья нашли отца Зиновия обнаженным и лежавшим навзничь в сени куста. Несколько заинтересованных мух, близоруко присматриваясь, уже кружили над недвижно распростертым телом; пара из них – самые неосторожные – бились у батюшки в бороде, насмерть перепуганные его неожиданным всхрапом. Заслышав голоса, Зиновий приоткрыл один глаз и скосил его на подошедших товарищей:
– Как вода?
Не получив ответа, он перевернулся на бок; живот его, прежде возвышавшийся залешенной сопкой, вывалился рядом на песок. – Еще по пиву?
Друзья пустили канистру по кругу.
– Однако, святой отец, – заметил Пушкин, – тебе сегодня будет в чем исповедоваться.
– Нет, – рассудительно возразил Зиновий, – в таком виде исповедоваться нельзя. – Он рыгнул и отер с бороды пивную пену. – Я, брат, сам недавно одного типа к причастию не допустил.
– Вот как?
– То ли обкуренный, то ли пьяный… рука сломана, а так разбуянился, что пришлось его из храма вывести.
– Нелегко нам с людьми работать…
– Не говори…
Урусову показалось, что пиво расположило батюшку к беседе.
– А у меня, – вступил он в разговор, – недавно тоже приключилась история. Хочешь расскажу?
– Что расскажешь?
– Ну… мою историю.
Зиновий вздохнул:
– У тебя, Саша, была история, а мне – еще предстоит. Наталья моя к благочинному с кляузой собралась… о-хо-хо… Он почесал у себя под бородой и перешел вдруг на пастырский тон:
– У каждого, сын мой, есть своя история, а у Господа нашего – своя… Давай лучше проживем сегодня без историй, как птицы божии…
Сказавши это, батюшка снова перекатился на спину.
Урусов не настаивал. Он отвернулся от Зиновия, закурил и стал глядеть на реку. Птицы божии чайки, несмотря на жару, без устали кормились. Они взблескивали в дрожащем воздухе, словно подброшенные монетки, и падали в воду, ловко выхватывая из нее небольших извивающихся божьих рыбок. Там и сям вдоль берега голые дети в панамках сосредоточенно ваяли что-то из мокрого песка. Совсем еще маленькие и не имевшие своих историй, они, тем не менее, подвластны были человеческому инстинкту созидания – даже писали под себя, не отрываясь от дела.
Отец Зиновий, поскупившийся на общение, проявлял зато активность на пивном фронте. Благодаря его долевому усердию канистра скоро опустела. Констатировав этот неутешительный факт, Пушкин с батюшкой сделали короткое совещание.
– Урусов… – обратился Семеныч к Саше, курившему с отрешенным видом. – Проснись, старик… у нас пиво кончилось. Надо в город идти… заодно и перекусим.
– Я не пойду, – не оборачиваясь, вяло ответил Урусов.
– То есть как это?
Зиновий нахмурился:
– Грешно, сын мой, отрываться от коллектива!
– Не хочу больше пить… – Саша лег на песок. – Я сегодня не выспался, и вообще…
– У него сплин, – пояснил Пушкин, – невротическое расстройство.
– Какой еще сплин? – рассердился Зиновий. – Это у меня расстройство, и притом ни гроша в кармане… Пусть тогда хотя бы денег даст.
Урусов ссудил батюшку сторублевкой и почти равнодушно простился с обоими приятелями.
