– Сказать по совести, мы тут вообще никого не лечим. Саша с удивлением посмотрел на жирную пушкинскую ступню, блаженно выгибавшуюся под пальцами:
– Вот так серьезная медицина…Что же тогда вы здесь делаете?
– Как что… Изолируем, наблюдаем… таблетками глушим… кормим, наконец. На воле эти ребята многие просто погибли бы.
– А меня ты мог бы оглушить какими-нибудь таблетками? – попросил Урусов.
– Мог бы, конечно… – Пушкин посопел. – Ладно, выпишу тебе кое-что…
Он, нахмурясь и шлепая губами, полез в стол… но вдруг улыбка плеснула ему на щеки:
– Вообще-то, Сань, у меня есть получше идея, как тебя полечить.
– Какая же?
Пушкин взглянул на него лукаво:
– Скажи, трусы у тебя приличные?
Урусов, посоображав секунду, тоже улыбнулся:
– Ты же на работе.
– Ничего. – Пушкин, оживляясь, заколыхался. – Прикроем задницу… Так как, старик?
– Я-то что. – Саша пожал плечами. – Я и сам собирался.
– Заметано! – обрадовался Пушкин. – Вызываем машину. Кресло с доктором подъехало к телефону.
– Алло, гараж? Кто там? Это Пушкин говорит…
Трубка зашептала ему в ухо что-то, от чего лицо Андрея Семеновича порозовело:
– Что значит «нету»?! Ты мне дурака там не валяй, у меня своих дураков целое отделение! – Он повернулся к Урусову: – Не хочет, подлец, по-хорошему понимать… – И в трубку: – Мне что, вашу так, главному позвонить?!. Ах, один «воронок» остался… Ну, и давай сюда «воронок», мы люди не гордые.
Откричавшись, Пушкин бросил трубку.
– То-то же… – Он вытер пот со лба. – А то «нету»!..
Э-э, а ты чего скукожился?
Саша поерзал на стуле:
– Неловко… на казенной машине…
Пушкин опять лукаво усмехнулся:
– Мне – ловко. Я больного повезу.
В эту минуту в кабинет вошла Клавдия Петровна. Потянув носом воздух, она неодобрительно покосилась на Урусова.
– Андрей Семеныч, – сказала она, – Шибаев просит шахматы.
Пушкин нахмурился:
– Не давать.
– Но он плеваться будет, – возразила медсестра.
– Все равно не давать! – В голосе доктора зазвучал металл. – Вы помните, как он меня вчера обозвал?
Врачебный диалог шел поверх урусовской головы, и Саша скромно потупился.
– Ну, как скажете… – Клавдия Петровна поджала губы. – Я ему передам, что вы не велели.
Она собралась выйти, но Пушкин ее остановил:
– Вот еще что… Я сейчас… э-э… поеду на вызов, так что вы тут останетесь за хозяйку. Хорошо?
Лицо Клавдии Петровны разгладилось:
– Конечно, Андрей Семенович, не сомневайтесь.
И уже в дверях она обернулась:
– Так как, Андрей Семенович, насчет шахмат?
Кресло под Пушкиным скрипнуло:
– Ладно, черт с ним… Каспаров, волк его заешь.
«Воронок» им подали через четверть часа. Это был фургон скорой помощи, устроенный на допотопном грузовом шасси. Перевозили в нем, наверное, самых буйных пациентов: мутные окошки в фургоне были защищены толстыми решетками, а фанерные внутренние стенки имели во многих местах проломы. Урусова Пушкин поместил в кузове на деревянной скамье, а сам с трудом загрузился в кабину к водителю. Не успел Саша осмотреться в фургонном сумраке, как «воронок» всхрапнул и, дробно задергавшись, тронулся. На первой же асфальтовой выбоине скамья, на которой сидел Урусов, так сильно поддала ему снизу, что он оказался на полу на четвереньках. Едва Саша встал, как машина сделала поворот, и его швырнуло на борт. Таким манером путешествие и продолжилось: Урусов перебегал в фургоне от борта к борту, то приседая, то подпрыгивая от толчков, потому что утвердиться на подкидной скамье не было никакой возможности. Фургон трещал и визжал, словно его ломали на части, а под полом его грозно говорила выхлопная труба, дым от которой просачивался внутрь, окуривая Сашу и дурманя, как пчелу.
8
А накануне, празднуя окончание Петрова поста, матушка Наталья отбила и пожарила два замечательных куска свинины. Гарниром к мясу должна была послужить картошка, жаренная на шкварках. Параллельно с готовкой матушка затеяла стирку и потому весь вечер сновала из кухни в ванную. Стиральная машина ее, старенькая «Эврика», выходя на отжим, начинала буйствовать и кататься от стены к стене, но Наталья усмиряла ее собственным весомым задом, садясь на «Эврику» сверху наподобие амазонки. Кто не употеет от таких трудов, поэтому неудивительно, что одеяние матушкино было не самым приличествующим для попадьи: в нестрогом заточении находились те лишь части ее изобильного тела, которые могли послужить помехой в делах.
