Нет, коты не помощники друг другу в трудных ситуациях. Рыжий сидел столбиком и вежливо щурился, в то время как Сема в кровь истирал язык, сражаясь с раствором, постепенно заковывавшим его тело в подобие панциря. Уже отчаяние почти овладело Семиной душой…
И тогда вдруг поверх кустов раздался женский голос:
– Матвей, Матвей!.. Мотя!..
Сема поднял голову. Голос этот обращался к нему, а прозвучавшие оба имени были суть одним – его собственным и настоящим. Он отозвался жалобным мяуканьем и, с трудом поднявшись, заковылял на голос.
– Батюшки! – воскликнула женщина. – А я смотрю: мой или не мой… Где же ты так уделался, чудовище полосатое?
Она подхватила безвольно обвисшего Сему-Мотю под мышки и, стараясь держать его на отлете, понесла в подъезд.
Дома ему пришлось пережить унизительную – и только кошки знают, до чего противную, – процедуру мытья под душем. К тому же проглоченный цемент все сильнее пучил ему живот. Уцепившись когтями за край ванны, Сема не пытался выпрыгнуть, но непрерывно завывал с мукой в голосе и выпускал зловонные ветры. Намокнув, тело его похудело вдвое и превратилось в голый дрожащий комок мышц и нервов. Добрая сожительница его, закончив истязание, вытерла Матвея полотенцем и поставила на пол.
– От ведь цементу нажрался, дурень! – она сокрушенно покачала головой. – Дышать прямо нечем.
Сема встряхнулся всем телом так, что поскользнулся и чуть не упал. Волоча хвост, сделавшийся от воды безобразно тонким и оставлявший на полу мокрую полосу, он доплелся до своего кресла, забрался в него и лег на бок. Сил не осталось даже осушить себя вылизыванием, тем более что язык его все еще огнем горел после раствора.
– От так! – удовлетворенно сказала женщина. – Лежи теперь. На сегодня ты нагулялся…
Матвей коротко вздохнул и в очередной раз пукнул. Как-то сразу он стал задремывать и через минуту уже крепко спал, лишь по временам вздрагивая, когда отходили газы.
11
Туристические теплоходы один за другим уже отваливали от причалов речного вокзала. Белыми пенными хлопьями отлеплялись они от берега и, позлащаемые вечерним солнцем-софитом, медленно кружились на широкой сцене волжского рейда. До набережной доплескивали прозрачные легкие волны музыки, доносился ропот винтов и ощутимые больше телом, чем ухом вулканические содрогания силовых установок. Совершая свое величавое дефиле, суда прощались с городом низкими гусиными голосами и исчезали за дымчатой кулисой надвигавшихся сумерек.
Кажется, в последний раз Урусов наблюдал эту картину лет пять тому назад, в тот именно день, когда умерла Татьяна Николаевна. Как он здесь очутился тогда, Саша даже не помнил – ноги сами вынесли его на набережную. Память вообще неохотно пускала его в тот печальный архив, выдавая какие-то обрывки… Целыми днями он шатался по городу, и город бил его углами домов, толкал плечами прохожих… автомобили сигналили прямо в ухо… тротуарные бордюры подсекали его под ноги… какие-то алкаши оторвали рукав… Помнил Урусов свой тревожный сон в милицейском обезьяннике и Кукарцева в фуражке, пришедшего его вызволять; помнил Галину без маникюра, отупевшую от бессонницы. Помнил, как снова и снова бежал прочь из дома – прочь, только бы не видеть, не слышать… А потом вдруг странным образом Саша обнаружил себя здесь, на набережной, стоящим, как сегодня, у парапета. И теплоходы, вот так же гудя, покидали городскую акваторию. А когда последний из них истаял во мглистой перспективе, Урусов взял себя в руки, поехал домой и узнал, что Татьяна Николаевна два часа тому как умерла…
Из задумчивости его вывел толстый тигровый боксер, неожиданно быстро и ловко помочившийся Саше на штанину.
– Эй, приятель, ты что делаешь?! – возмутился Урусов и затряс ногой.
Боксер отбежал и, лукаво оглядываясь, заскреб лапами асфальт.
– Ах, извините нас! – засмеялась рядом какая-то женщина. – Но вы стояли буквально столбиком.
Саша погрозил псу пальцем, поправил на плече сумку и продолжил свой путь. Свернув налево, он покинул набережную и переулками стал подниматься к проспекту Победы. Сумерки уже порядком сгустились, но город еще пыхал неостывшим жаром. Дома, машины – все, мимо чего проходил Урусов, даже танковая башня, водруженная на пьедестал, – все обдавало его зарядами тепла. Асфальт был пахуч и мягок, словно шкура живого существа.
Проспект уже светился фонарями. Все городское тело подернулось фосфорной сыпью огней, дробившейся вблизи на оконные точки. Мимо Урусова проносились быстрошинные авто; поспешали, как могли, передвижные аквариумы троллейбусов; даже братья-пешеходы заметно поторапливались – всяк искал ночного убежища. В каждом из уже занятых домовых окон, как эмбрионы в икринках, шевелились люди – завтрашние рабочие особи. Теперь завтрашние, потому что сегодня город задраивал люки, час – и он пойдет на погружение, оставив Урусова барахтаться одного в ночи, или, хуже того, увлечет за собой в пучину.
