Ему следовало воспользоваться транспортом, но Саша почему-то топал и топал упрямо пешком. Может быть, он хотел, чтобы резвый марш взбодрил его; это ведь большая разница: пассивно куда-то ехать или шагать самостоятельно. Урусов и в самом деле чувствовал, как в мышцах проходят ломота и вялость; плетенки его перестали подшаркивать, а звонко и ритмично пришлепывали в пятки: пок-пок… Как бы то ни было, он далеко не слабак, Александр Витальевич: целый день провел на жаре, а сколько еще сил сохранил… Он и плавает лучше многих, и вообще… Под мерный шлеп плетенок Саше на ум пошли утешительные примеры собственного его молодечества. Начать хотя бы с того случая из детства, когда он геройски сыграл на велосипеде под горку: все-таки проявил отвагу, хоть и расшибся… А как он влез на трубу котельной! Знала бы Татьяна Николаевна…
Дело это было зимой. Старая котельная с железной трубой (она и теперь еще была жива) располагалась позади гаража «скорых помощей». В каждом квартале есть такие места, где мальчишки двенадцати-пятнадцати лет собираются, чтобы сразиться в карты или в битку, покурить, выяснить отношения главенства либо просто обменяться свежим запасом похабных врак и подростковых сплетен. К этой котельной Сашу привел Кукарцев, желая, вероятно, похвастать перед ним своим положением в обществе. Оно ему и удалось бы, но вся компания, как и следовало ожидать, обратила свое внимание на новичка. Кто таков этот черноволосый пацан, с чем пришел? Знает ли он «приемы»? Умеет ли играть в карты? Ловко ли матерится? Они большие психологи, дворовые мальчишки, и скоро раскусили Урусова. «Канай домой, к маме, – сказали ему. – Здесь тебе делать нечего». А Кукарцев прикинулся, что едва с ним знаком. И тогда Саша обиделся. «Плевал я на вас!» – объявил он и хотел было покинуть собрание. Но его придержали. «Ты плевал на нас?» – переспросил один парень, довольно крепкий с виду. «Плевал! – подтвердил Саша с вызовом. – Вот с этой трубы», – и показал на трубу котельной. «Ах так, – сказал парень, – тогда отвечай за свои слова: полезай и плюнь. А не влезешь – тебе самому труба будет». И все мальчишки загудели: «Лезь, пацан, не то репу начистим!» И Саша полез – не столько от страха, сколько от злости на этот дворовый бомонд. Правда, злости хватило ему лишь до половины трубы; потом он обнаружил, что железяка гудит и раскачивается – медленно и тошнотворно, и кураж его быстро пошел на убыль. Но, понимая, что обратного хода нет, Саша продолжил восхождение: оскальзываясь ногами и цепляясь за обледеневшие ступени локтевыми сгибами, он добрался почти до самого жерла, ватно пыхавшего толстыми белыми клубами дыма. Закрепясь там не слишком-то надежно, как одна из трех букв известной задачки, Урусов посмотрел вниз и увидел мир перевернувшимся. Он увидел свою трубу стоящей на тоненькой ножке и крошечных человечков под ней; увидел двор гаража и желтые машины скорой помощи, увы, бесполезные в ту минуту, потому что не умели ездить вверх по трубам. Риск был велик, но А все-таки не упало; оно сползло само, потихоньку, понемножку – прямо в руки матерящимся мужикам-шоферам. Что было потом – отложилось у Саши неотчетливо; помнилось только, что дядьки, вместо того чтобы надрать ему уши, поили его в гараже чаем…
Так и топал Урусов вдоль пустеющего проспекта, действуя легко и размашисто худыми ногами. «Шел Саша по шоссе…» – шептал он про себя детскую бессмыслицу. В таком ритме он, вероятно, мог бы пройти насквозь весь город, однако в воздухе уже послышался запах «литейки», что означало скорый конец пути. По мере приближения к родимому кварталу Сашины шаги стали замедляться, и этим обстоятельством воспользовалась усталость: она сумела-таки догнать Урусова и пристроиться сзади. Усталость хулигански поддавала ему под колено, заставляя спотыкаться, и вдобавок забралась к нему в сумку, отяжелив плечо.
Но вот уже потянулись знакомые дома, шершавые в желтом свете старых фонарей. Окна в них одни уже спали, из других доносился гром вымываемой посуды, в третьих играли всполохи телевизоров. Урусов ступил в свой двор. На двух столиках в слоистом табачном тумане еще продолжались доминошные баталии; тополя из темноты тянулись сочувственно к азартно каркавшим игрокам. Никто не повернул головы в Сашину сторону, и он прошел бы вдоль дома незамеченным, но вдруг на пути его выросла из темноты фигура старого Роты. Сверкнув глазами, контуженный черно осклабился:
– Смотри! – воскликнул он и показал Саше за спину.
И Саша, как в детстве, невольно оглянулся. Ничего не увидел он, только пустой двор в тусклом мерцании теней и желтоватого фонарного света. Но сердце Сашино почему-то екнуло, и он прошел мимо Роты молча, не улыбнувшись.
