А дальше потянулись дни заточения, дни нашей с Тачкой разлуки, мучительные для меня и, я надеялся, для нее тоже. Мы перезванивались, но от телефонного общения мне становилось только тяжелее. Трубка доносила Тачкин голос искаженным; к тому же при родителях она делала вид, что говорит с подругой. Она называла меня Томкой, и мне ничего не оставалось, кроме как молча выслушивать бессмысленный девчачий треп. Я страдал от невозможности замкнуть поцелуем эти щебечущие уста, от невозможности видеть ее, дотронуться до нее, ощутить запах ее розового масла… Ну да что говорить – подобные страдания известны многим.
Каковы же были отношения мои с моими тюремщиками? Я мог на выбор применить одну тактику из двух. Либо мне надо было, демонстрируя гордый дух и несгибаемый характер, бунтовать, дерзить и, создавая родителям невыносимые условия проживания, тешить свое мстительное чувство. Либо, приняв позу жертвы и безвинного страдальца, превратиться для них в ходячий (а лучше лежачий) укор совести. Я выбрал вторую тактику: во-первых, это стоило меньше усилий, а во-вторых, я неплохо знал своих родителей.
И действительно, на исходе четвертого дня мамино сердце дрогнуло. За ужином, во время которого я по принятому обыкновению демонстрировал скорбь и отсутствие аппетита, мама заметила, обращаясь к отцу:
– Что-то он сегодня какой-то бледный…
– Ты находишь? – отец взглянул на меня и продолжил есть.
– Да. Вот и кушает плохо.
Отец ничего не ответил, и мама продолжила. По ее мнению, моя бледность и отсутствие аппетита происходили оттого, что я давно не бывал на воздухе (это было верно, но лишь отчасти). Отец, поняв, куда она клонит, нахмурился и напомнил маме, что я наказан. «Я не позволю ему шляться!» – так он сказал. Но мама возразила ему, что для того, чтобы дышать воздухом, не обязательно шляться, а можно, скажем, совершить лыжную прогулку. «Это, – сказала она, – будет не шляние, а физкультурное мероприятие». Я затаился, не мешая им дискутировать, но сердце мое пело. Я уже заранее знал, что мама убедит отца, – и так оно и вышло. Мне разрешили пойти в лес на лыжах.
Бледность и уныние мое как рукой сняло. Едва дождавшись утра, я позвонил Тачке и изложил ей идею насчет лыжной прогулки.
– Хорошо, Тома, – ответила мне Тачка, – я подумаю. Но ты попозже сама позвони моей маме.
«Черт! – подумал я. – Нужна мне твоя Тома…»
Однако делать было нечего, пришлось мне звонить этой Томке с тем, чтобы она позвонила Тачкиной маме и отпросила Тачку на лыжную прогулку, Томка все поняла и легко согласилась, но, к моему неудовольствию, выразила желание к нам присоединиться.
– Ой! – обрадовалась она в трубку. – Я тоже с вами пойду. Только можно я Грача с собой позову?
Что ей было ответить? «Нельзя, вы нам не нужны»? Томка бы обиделась и не стала звонить Тачкиной маме.
В итоге все устроилось и все родители были обмануты должным образом, но наша лыжная компания оказалась вдвое больше, чем я хотел.
На следующий день, шестого января, наша четверка собралась в условленном месте – там, где городские окраинные пятиэтажки смотрели уже окнами в лес. Одеты мы были, включая девчонок, более или менее по-походному, а у Грача даже висел за спиной небольшой рюкзачок. На мой вопрос, что у него там, Грач вместо ответа пошевелил плечами, и я услышал глухой стеклянный стук.
– С Нового года заныкал, – пояснил он. – Я и закусить прихватил.
«Хорош у меня будет выдох после «физкультурного мероприятия», – подумал я. На миг мне привиделось мамино скорбное лицо, но тотчас пропало.
Итак, можно было выступать. Только маленький вопрос оставалось решить: куда, собственно, мы направим лыжи? Накатанные колеи уходили из города в лес под разными углами, разбегались словно рельсовые пути. Сам же лес смотрел на нас довольно хмуро из-под насупленных снеговых бровей.
– Эх, – сказал Грач, – лучше бы нам и вовсе в лес не ходить. Посидели бы у меня, маг бы послушали.
– Ну и пошли, – предложила Томка.
– Нельзя. – Грач вздохнул. – Предки мои озверели. Мы тут с пацанами на Новый год два ковра им облевали. – Он на секунду погрузился в воспоминания, а потом, усмехнувшись, пропел: – Не скоро поляны травой зарастут.
– Понятно, – кивнул я. – Эти предки, они из-за своих ковров удавятся.
Что ж, ничего нам не оставалось, кроме как выбрать лыжню и ехать в лес. А в чем, подумаешь, разница – по какой лыжне ехать? Все они вели в лес, и везде в лесу нашлось бы место развести костер, выпить с девчонками портвейну, посмеяться, пошептаться, а после, разделившись на парочки, целоваться хоть до ночи, покуда не замерзнем… Да, если бы лыжня была одна, то не было бы и вопроса. Но лыжней было несколько, поэтому вопрос все-таки возник, а когда возникает вопрос, то уже хочется придумать что-нибудь эдакое. Так и в тот раз вышло: я подумал-подумал и говорю:
– О! А давайте мы пойдем в Морозово.
– В какое Морозово? – хором спросили девчонки.
– А вот у него спросите. – Я кивнул на Грача.
