Я кивнул на Грача потому, что место это он сам мне показал пару лет назад. Дело в том, что его отец был как раз морозовский уроженец. Когда-то там было село, и в селе была небольшая фабрика. Потом советская власть затеяла индустриализацию, и фабрики не стало, а село сократилось до деревни. Но власти мало показалось индустриализации, и спустя некоторое время она взялась укрупнять колхозы. Укрупняла, укрупняла и доукрупнялась до того, что от Морозова остался хутор из трех, что ли, домов. Продолжился процесс уже сам собой, естественным порядком: хозяева, кто помоложе, потужили какое-то время да и подались насовсем в город, даже избы свои не заколотили. А на хуторе осталась доживать одна только упрямая старуха, по имени Наина, а по фамилии, как все морозовские, Грачева.
И туда-то вот – не в гости, конечно, к Наине, а можно сказать, на отеческое пепелище – водил меня как-то Грач. Тоже зимой, тоже на лыжах, но тогда еще без портвейна и без девчонок. Мы, помнилось, забрались тогда в один из заброшенных домов, сумели истопить в нем печку, а потом валялись на куче какого-то старого брошенного тряпья, курили и разговаривали. Было очень хорошо.
Я припомнил все это и подумал: отчего бы нам с девчонками не пойти в Морозово? Грачу моя идея сразу понравилась:
– Точно! – сказал он. – Валим, девки, в Морозово. А какое-такое, сами увидите.
«Девки» наши пожали плечами. В сущности, им было все равно, куда идти, лишь бы идти уже.
Вот мы встали на лыжи и двинулись. Грач впереди – рюкзаком погромыхивает, за ним Томка, за Томкой Тачка, за Тачкой я: смотрю, как она ножки переставляет.
В лес мы въехали уверенно – покатистым бодрым шагом. А что нам было сомневаться? Лыжня под нами бежала четкая, хорошо убитая, – стало быть, немало народу здесь до нас прошло. Лес был пригородный, знакомый, только выглядел он сегодня что-то мрачновато. Ну да это просто день выдался пасмурный. У леса ведь тоже разное настроение бывает. Летом он встречает тебя ласково, как родного внука: и от ветра укроет, и от дождика, и полянку для отдыха мягкую предложит. Летом лес и пахнет хоть и приятно, но малость по-стариковски: грибами да прелью всякой. Зато зимой – это случается в солнечную морозную погоду – он устраивает торжественные приемы. И тут уже ничего стариковского – полное преображение. Все сверкает, деревья осыпаны жемчугами и бриллиантами, на еловых лапах белые перчатки по локоть, и все кругом бело, как на балу. Идешь по такому лесу и ничего не чувствуешь, кроме восторга; такой мажор в душе, что ни ног, ни рук не замечаешь отмороженных. Только не всегда в лесу праздник – это надо понимать. Бывают дни, и особенно ночи, когда ему, лесу, нет до человека никакого дела. Что ж, хочешь – обижайся на него, хочешь – иди своей дорогой.
Ну мы, конечно, на лес не обижались и шли своей дорогой, то есть лыжней. Шли, пока лыжня не стала потихоньку заворачивать влево. Это означало, что она собирается описать круг и снова вернуться в город. Пришлось нам с накатанной лыжни сойти. Дальше на Морозово никакой дороги не было, а было только направление, которое знал Грач, ну и я – приблизительно. Девчонки наши было забеспокоились: не заблудиться бы нам; но мы их на смех подняли: в случае чего ведь всегда можно по своим следам вернуться.
И все-таки это было уже другое ощущение – идти по нехоженой лесной целине. Лыжи тонули в рыхлом снегу, ворошили его, как разорванную перину; потревоженные елки то и дело обдавали нас сухим, но очень холодным душем. Но дело было даже не в этом… просто странное возникало ощущение. Тем более что шли мы так довольно долго, а сколько еще пройти предстояло – не знал точно и сам Грач. Понемногу Томка с Тачкой начали поскуливать: у них, видите ли, ноги замерзать стали и снегу за шиворот насыпало. Мы с Грачом их урезонивали, но уже без смеха. Мне показалось, что Сусанин наш был теперь не вполне уверен, что ведет нас правильно.
– А ведь раньше в Морозово нормальная дорога вела, – пробормотал он. – Должна же хоть просека остаться.
– Да, – подтвердил я, – просеку я помню.
Но мы все шли, а просвета в деревьях не было видно. Наоборот, все теснее обступали нас темнохвойные ели, и чем дальше мы заходили, тем больше и угрюмее они казались. В поисках пропавшей просеки Грач пошел зигзагами: метров пятьдесят даст вправо, а потом влево столько же. Тут уже и девчонки смекнули неладное.
– Ага, – рассердилась Томка. – Заблудились все-таки! Давай-ка, Грач, назад поворачивай. Пропади оно пропадом твое Морозово!
Мы остановились и стали совещаться. Грач высказался в том смысле, что теперь найти Морозово – это для нас дело принципа. Я был того же мнения, но усомнился в девчонках: «Как же, – сказал я, – нам идти дальше, если они трусят!» И тут моя Тачка ко мне повернулась – помню как сейчас: щеки красные от мороза, глаза… глаза… В общем, повернулась и говорит:
– Неправда, с тобой мне ничего не страшно. Пошли вперед – если заблудимся, то вместе.
От этих слов приятели наши захихикали, а у меня внутри сделалось тепло.
