Мы прошли по городу. Он был весь в строительных лесах, очень красив и строен в солнечном свете. Мы жили в сорока километров от него в глубоких бетонных блиндажах. Длинные окна нашей комнаты находились под потолком и опускались на пятьдесят сантиметров до земли. Их было три. Интересными выглядели винтовые ступеньки-три марша по одиннадцать штук. Я научилась перепрыгивать по ним вниз – сначала через две, потом через три. Позже я научилась также подыматься, как и опускаться. Спустя несколько месяцев, наша компания пополнилась новыми строителями других профессий, чем у папы-плотника. Добавилось двое мальчиков и четверо девочек. Мне стало веселее.
Мои дни пролетали быстро: завтрак, прятки среди высоченных подсолнухов и кукурузы, катание по поверхности огромных стеклянных прожекторов, разведка нор сусликов, поиски таких следов войны, как частей тяжелых биноклей, кусочков тканей солдатских шинелей, наши скромные рапорты о наших находках кому-нибудь из военных рядом располагавшейся воинской части.
Ежедневно мы буквально впивались глазами в небо и находили буквально поющее чудо – точечку, миниатюрного веселого жаворонка, кричащего в небе на всю округу. Его голосок летел к нам, а также мчался от горизонта южного до горизонта северного и поперек.
В один из счастливых дней мне пришлось пережить злоключение. Вместе с друзьями после отчаянной беготни мы шли спокойно по зеленому полю и вдруг увидели ярко блистающую полосу, которой раньше на нем не было. Подошли к ней поближе, рассмотрели ее и поняли, что кто-то из чего-то почему-то разлил горячий черный-пречерный гудрон. Мы долго смотрели в него как в зеркало. Он тек по полю стройной дорожкой шириною около полуметра. Шестеро друзей удачно его перепрыгивали, а мне не повезло, потому, что я решила сначала разбежаться, а потом перескочить красивую, оказалось, роковую полосу. Глубоко вздохнув я скомандовала себе: "Марш!" и, разбежавшись, поскользнулась. Я угодила прямо в гудрон. В нем оказались мои туфли, ноги, платье, руки, шея, волосы, уши и щеки. Мне стало очень жарко. Хорошо, что я успела закрыть глаза и в них нисколько ничего не попало, но зато рот закричал нечеловеческим голосом неразборчивыми словами, выдавая непонятные звуки. Друзья быстро сообразили. Они сразу все помчались на аэропорт и стали кричать: "Ой! Ой! Беда! Галя тонет в гудрон!" Первым подбежал ко мне мой папа, за ним – трое мужчин, которые, улыбаясь, вопрошали: "Где наша утопленница?" и стали дружно подымать меня из гудрона. Он тек по мне и по папиным ступням всю дорогу, до самого дома. Мама подставила скамейку, а папа тихонько положил меня на нее. Меня тихую, как мертвеца. Рыдая, мама чем-то снимала с меня гудрон долго-долго. Я плакала только от того, что лишилась не только длинной косы, но и получила на все лето позорное прозвище: «лысая-лысая». Очень сердилась на себя, на друзей, не соображая почему. Позже я все-таки поняла: наступил еще более несчастный день отъезда на Урал, а я горевала о том, что из-за полета в годрон мою голову папа обрил наголо, я получила кличку «лысая» и вынуждена была надеть косынку и в таком некрасивом виде навсегда остаться в памяти своих любимых товарищей.
Мама соглашалась «подогнать» им по фигуре полученную новенькую форму. Швейная ножная зингеровская машина монотонно постукивала и убаюкивала нас как днем, так и вечером. Под этот стук мы засыпали. Часто, подходя к нашему жилищу кто-то из молодых военных легко пролетал все лестницы и приветствовал: "Здравствуйте, мастерица! Привет, детишки! Сделайте, пожалуйста, удобными штанишки!" Пока человек, волнуясь, надевал аккуратно подшитые по фигуре брюки или гимнастерку, мы старательно вглядывались в его лицо. запоминали цвет глаз, губы, носа, прямые или вьющиеся волосы, обычные или забавные уши. И, как нам казалось, скромно перешептывались. Мы разглядывали плечи, руки, ноги, всю стройною фигуру и думали о том, что он обязательно придет еще с новым заказом, будет широко улыбаться обновленной одежке и Угостит нас чем-нибудь сладким. На время наступала небольшая тишина, потому что каждый из нас думал и желал пилоту скорого возвращения после опасного боя. «Возвращайтесь и приходите еще обязательно!" – почти кричали мы, а юноши крепко обнимали нас и уходили чаще всего навсегда. «Когда же эта проклятая война кончится" – причитала наша мама.
Пролетело 730 счастливых, теплых, ярких, на всю жизнь запоминающихся деньков и наступила для меня полоса – полоса почти невыносимого, печального настроения.
