— О, к женщинам мы это не применяем. Разве уж только в крайней необходимости! — ответил он, обнажая крупные желтоватые зубы, похожие на резцы лошади.
Он подошел к карте, задумчиво очертил пальцем границы Китая, Манчжоу-Го и Монголии, прирезал к ним быстрым движением ногтя восточную часть Сибири и, повернувшись снова к барону, с притворным добродушием спросил:
— Итак, ты твердо стоишь за то, чтобы ждать результатов парламентских выборов?
— Да, так же, как и весь совет Лиги.
— А если это случится помимо Лиги?
Во взгляде Окуры снова зажглось сердитое недоверие.
— Как это может быть? — спросил он раздельно. — Говори, пожалуйста, без загадок.
Майор отошел от карты и, приблизившись к собеседнику почти вплотную, негромко ответил:
— Не забывай, что в стране существует больше восьмидесяти патриотических обществ, которые ненавидят парламентский строй и его развращенных защитников не меньше, чем наша Лига. Они малочисленны ж плохо организованы, но все они тоже ждут сильной власти и хотят, чтобы ими правил микадо и те, за кем стоит армия, а не болтливые старики. Самые отважные из них готовы на все. У меня есть точные сведения… и я… я не могу молиться о том, чтобы это произошло как можно скорее!
Барон Окура выпятил подбородок, медленно выпрямился и, сразу весь отвердев; сделавшись снова высокомерным и властным аристократом, сознающим своё превосходство над жандармским чиновником, повелительно произнес:
— Молись о чем хочешь, но помни: до выборов — никаких выступлений!.. Момент еще не настал!
— Моси-моси!.. Моси-моси!..[19]
Сумиэ уже легла спать, но услышав из-за стены громкий голос отца, нетерпеливо вызывающего телефонную станцию, высунула из-под ватного одеяла руку, вставила вилку в штепсель и приложила отводную трубку к уху.
Она проделывала так ежедневно, подслушивая почти все разговоры отца. Имада держал ее под домашним арестом уже второй месяц, вынуждая просьбами и угрозами дать согласие на брак с ненавистным ей человеком. В таком положении Сумиэ считала себя вправе применять все способы самозащиты, вплоть до подслушивания.
То утро, в которое отец привез ее силой от Наля, обнаружив при этом всю скрытую грубость своей натуры, сделало Сумиэ другим человеком.
— Ты опозорила весь наш род! Стала грязнее последней уличной девки! — кричал Имада, брызжа слюной и свирепо вращая глазами. — Дрянь!.. Змея!.. Зачем ты только, родилась!
Он замахнулся, подпрыгнул и несколько раз с неожиданными для его хрупкой фигуры силой и быстротой ударил дочь по лицу. Сумиэ, задержав в горле крик, как перепуганный насмерть ребенок, прикрыла ладонями красные побитые щеки и отбежала за книжный шкаф в угол.
— Папа-сан!.. Папа!.. Как вам не стыдно! — воскликнула она в горестном изумлении, страдая больше от острой душевной обиды, чем от физической боли.
— Ты… ты еще говоришь о стыде! — взвизгнул Имада.
Дав полную волю своему бешенству, он бросился следом за дочерью, схватил ее за волосы, дернул к себе, повалил на колени и стал наносить исступленные удары по голове и лицу.
— Убейте!.. Но если оставите в живых, я снова уйду к нему! — воскликнула Сумиэ.
Имада с силой пнул дочь в живот, потерял равновесие и, беззвучно хватая ртом воздух, свалился на пол.
Увидев, что отец потерял сознание, Сумиэ позвала служанку, приказала ей перенести хозяина на постель и подать два полотенца и кувшин горячей воды. Смочив одно из них в кипятке и насухо выжав, она обтерла свое окровавленное лицо и руки. Другое полотенце положила на лоб отцу и села у его изголовья, с тревогой прислушиваясь к его слабому неровному дыханию.
Когда Имада очнулся и увидел, что рядом с ним сидит дочь, придерживая на его лбу влажное теплое полотенце и растирая виски, он сделал резкое движение ногой и плечом, как будто собираясь вскочить с постели и снова ее ударить.
— Не двигайтесь, папа-сан. Доктор не велел. У вас может быть разрыв сердца, — сказала Сумиэ, зная, что новую вспышку отцовского гнева легче всего предупредить этой выдумкой.
Мнительный Имада уже давно считал свой невроз сердца неизлечимым пороком и потому тотчас же взял себя в руки.
— Что… разве был доктор?… Давно я лежу? — спросил он испуганно.
— Очень давно, — солгала девушка. — Я даже боялась, что вы совсем не очнетесь, но доктор сказал, что, если вы перестанете нервничать, все кончится хорошо.
— Почему он ушел?… Оставил меня в таком положении!
— Его ждет тяжелобольной, а для вас пока не нужно никаких лекарств. Сердечным больным важнее всего спокойствие.
— Да, будешь с тобой спокойным! — жалобно простонал Имада.
Сумиэ умоляюще подняла брови кверху.
— Папа-сан, перестаньте сердиться, — сказала она. — Если вы не хотите, я не выйду замуж ни за кого, но только не заставляйте меня выходить за Каяхару, а то я снова обегу от вас. Уеду к дедушке.
Пытаясь сохранить хладнокровие, Имада пробормотал раздраженно:
— Каяхара сам тебя теперь не захочет. Дура!.. Связалась с нищим мальчишкой; к тому же полумалайцем… Какой позор для японки!
