В тот же вечер она почтительно сообщила отцу, что если он не станет слишком ее торопить и даст несколько месяцев для приведения своих чувств в порядок, то она вероятнее всего пойдет не в монахини, а в жены к депутату Каяхаре. Имада торжествовал. Зная характер дочери, он ни минуты не сомневался, что Сумиэ честно сдержит свое обещание и перестанет противиться его воле. Но он не учел того, что отчаяние часто находит такие пути, от которых с негодованием отворачивается свободное в своем выборе сердце. В девушке точно проснулась натура ее отца, ловкого и н г а й-д а н — мастера на все руки, беспринципного политического кондотьера. Страх за свою первую любовь, которую отец так безжалостно старался убить, втоптать в грязь, заставил ее теперь играть в простодушие и покорность, но она обдумывала и взвешивала с чисто отцовской хитростью каждое слово, следила за каждым его и своим движением, боясь неверной игрой испортить все дело. Она понимала, что от ее поведения во многом зависит и участь Наля, так как полиция действовала теперь по указке отца и депутата Каяхары, связанных с кейсицйо тесными узами деловых отношений.
Она согласилась устроить даже миаи — и на них впервые острым внимательным взглядом врага рассмотрела до мелочей того человека, которого отец так упорно предлагал ей в мужья. Смотрины, по ее настоянию, были устроены совсем не по правилам японского предбрачного ритуала. Никого из родственников ни со своей стороны, ни со стороны депутата Каяхары, кроме двух глухих почетных старушек, не пригласили. И все же это был настоящий семейный вечер, когда Каяхара впервые открыто любезничал с ней на правах будущего супруга.
Депутату Каяхаре уже перевалило за пятьдесят, но он еще был достаточно моложав для вдовца, имевшего в прошлом двух жен и бесчисленное количество любовниц. Брови и волосы его были густы и совершенно черны, движения ловки и энергичны. Он подкупающе весело улыбался и говорил приятным уверенным баритоном, таким редким среди японского населения. В другое время и при других обстоятельствах его остроумная гладкая речь, вероятно, произвела бы на девушку совсем не плохое впечатление, но теперь, когда она следила за ним как твердый и зоркий враг, она сразу подметила все его отвратительные, искусно загримированные пороки, которые он так умело скрывал. Во взгляде его сквозили жестокость и сухость расчетливой самовлюбленной натуры, для которой высшим законом является удовлетворение своей алчности и честолюбивых желаний. Веселая льстивая болтовня известного депутата не затуманила чуткости девушки. Сумиэ с трудом бы могла перевести свои наблюдения на язык разума, выразить их в точных и ясных фразах, но она видела хорошо, что эта веселость и шутки приготовлены напоказ, по заранее обдуманным штампам; что за ними нет ни большого ума, ни настоящего добродушия сильного человека; что вся его мнимая жизнерадостность подогревается гораздо в большей степени сакэ, чем подлинным живым чувством… Правда, он добивался ее согласия на брак уже второй год, влиял на нее через отца, посылал ей подарки. Но разве это была любовь?… Сумиэ дразнила его своей свежестью, красотой, своим стройным и юным телом, которое так упрямо и дерзко от него отстранялось, несмотря на все его миллионы и депутатское звание.
Миаи прошли. Каяхара торопил со свадьбой, а Сумиэ все еще оставалась под строгим контролем отца и его рослой молчаливой служанки, которая когда-то работала в женской тюрьме надзирательницей и чувствовала теперь себя как рыба в воде, проявляя особое усердие в исполнении старых обязанностей. Два раза в день Сумиэ разрешалось гулять около дома по садику в сопровождении той же мрачной служанки, зорко следившей, чтобы барышня не проскользнула в калитку и не опустила письмо в соседний почтовый ящик или не перекинулась через ограду какой-нибудь подозрительной фразой с прохожим.
Но в одну из очередных прогулок по саду Сумиэ неожиданно услыхала веселый мальчишеский голос:
— Здравствуйте, Суми-сан! Вы уже выздоровели?… А папа о вас беспокоился: ему сказали, что вы тяжело больны.
Девушка повернула голову и увидала около калитки Чикару. Он возвращался из школы. В руках его были книги, завернутые в фуросики. Не ожидая ответа, он брякнул кольцом калитки и вошел в сад. Служанка-тюремщица насторожила глаза и уши, но вида, что нарушителем границ является худенький, быстрый мальчик в ученической форме, отнеслась к его появлению довольно равнодушно. Пока Чикара непринужденно болтал, рассказывая о своих школьных проказах, в голове Сумиэ созрело решение использовать приход мальчика для связи с друзьями. Она знала его находчивость и надеялась, что он сумеет понять ее с полуслова.
— Завтра я буду гулять в это же время, — сказала она. — Наверное, увидимся?
— Да, да, — ответил Чикара — Завтра я снова пойду этой улицей. Непременно. Здесь, правда, немного дальше, чем через площадь, но зато интереснее.
