Люба глубоко вздохнула, открыла глаза и повернула голову к столику возле окна-витрины. За столиком сидела элегантная дама в возрасте очень-очень золотой осени. Брови ее были тщательно выщипаны, а на их месте, но с большим взлетом вверх, к классической прическе, находились другие, искусно, хотя и явно подрагивающей рукой, нарисованные коричневым карандашом и блестящими тенями. Шею и руки дамы, как ветвь барбариса, густо унизывали камни цвета хурмы и сливы. Дама деликатно ела слоеный пирожок с искусственной вишней.
— Здесь не занято? — спросила Люба.
— Пожалуйста, присаживайтесь, — ответила дама.
— Вы подержите мне, пожалуйста, место, я за едой съезжу.
— Подержу, — заверила дама, и улыбка мягкой светотенью пробежала по ее лицу.
— У вас такие необыкновенные украшения, — похвалила Люба, подкатив к столику с подносом. — Просто как не знаю что. Как современная бразильская бахиана Лобеса!
Дама с неподдельным удивление посмотрела на Любу.
— Вы любите музыку? — спросила она.
— Кто ж ее не любит? — ответила Люба. — Вы тоже, небось, любите?
— Конечно, я ведь певица, — просто сказала дама. — Правда, сейчас на пенсии, занимаюсь преподавательской деятельность в частном порядке: обучаю вокалу.
Люба поперхнулась картофелиной:
— Вы — певица?! Я сразу почему-то так и подумала! Вот только глянула и сразу думаю: точно — певица! Такие тени! Такие украшения! Какая вы необыкновенная!
— Извините, как вас зовут? — с удовольствием улыбаясь, спросила дама.
— Любовь Зефирова. А вас?
— Чудесное имя — Любовь. А меня — Сталиной Ильясовной.
«Сталина, — повторила коляска. — Вот это я, понимаю, имя. Ста-ли-на! Не пластмасса какая-нибудь, не алюминий».
— Чем вы занимаетесь, Любочка? — с тактичной заинтересованностью спросила Сталина Ильясовна.
— Пою.
— Да что вы? И где же?
— Пока дома пела.
— У вас дома есть студия?
— Нет, я на кухне чаще всего пою, и изредка в зале.
— В зале? — произнесла Сталина Ильясовна.
— Честно говоря, в зале я редко пою, потому что мама там телевизор смотрит.
— Понятно. И какие у вас, Любочка, творческие планы?
— Я на счет планов и приехала.
— А, так вы в Москве недавно?
— Сегодня утром прибыла. Там деревья были и клумба с тюльпанами. Вы здесь клумбу поблизости не видели?
— С тюльпанами — нет. Только с нарциссами. Вы где-то учились петь?
— В музыкальной школе. Ко мне домой учительница ходила. А потом я еще на полставки в этой же школе работала секретарем и вечерами немного занималась.
— Какой у вас репертуар? Что вам ближе всего?
— Песни я пишу сама. А аккомпанирует мне папа.
— На фортепьяно или гитаре?
— Нет, на гармони и балалайке.
— Значит, ваша стезя — фольклор?
— Да я даже чего-то и не знаю, какая у меня стезя. Вот послушайте, может, вы определите?
Люба на секунду замолчала, глаза ее затуманились, а рот горестно искривился:
— Задернуто тенью окно, завешена лампа туманом, закрыта дверь на засов, и скомкан стыд с покрывалом. Здесь на гармони проигрыш. Но дождь хлестал по лицу и ветер таскал за косы. И кто виноват, туман иль засов…
Люба голосила и голосила, и картошка дрожала в Любиных руках.
— Любочка, вы очень талантливы, — сказала дама, отложив конвульсирующий вишней пирожок.
— Правда?!
— Уж поверь мне, — любовно перешла на «ты» Сталина Ильясовна. — Но тебе надо учиться.
— Да? Вы думаете? — загрустила Люба.
— Обязательно! Ты обладаешь прирожденным, но пока недостаточно развитым вокальным дарованием. Сразу скажу: в оперу тебе, к сожалению, путь закрыт.
— Откуда вы знаете? — удивилась Люба.
— Во-первых, твоя осанка. Собственно говоря, осанки нет. Не хочу тебя обидеть, но ты ведь частично парализована?
— Только ноги.
— Все равно. Ты все время сидишь, поэтому легкие не развернуты, их объем маловат. Столб голоса недостаточно вытянут. Для вокалиста очень важна физическая форма.
— А я сильная, — заверила Люба. — Могу отжаться на руках сто раз, танцевать на коляске, а если пристегнусь, то вместе с коляской делаю акробатические прыжки и пируэты.
— Отлично, — согласилась Сталина Ильясовна. — Но все-таки…
— Ладно, — перебила Люба, — я по опере, честно говоря, и не тоскую.
— А эстрада вполне тебе по силам. Тем более, на эстрадных подмостках сейчас пользуются успехом певцы с голосом в две октавы, совершенно необъемным. Я, конечно, не имею в виду тебя.
Люба слушала, открыв рот.
— Возможности нынешней акустической техники усилят самый слабенький голос, — объяснила Сталина Ильясовна. — И в то же время хорошие преподаватели вокала довольно редки и услуги их стоят дорого. Поэтому эстрадные певцы не стремятся совершенствовать голос. Ладно, не буду ворчать. В конце концов, история певческого искусства знает множество исполнителей, обладавших голосами такой яркой индивидуальности, что недостаток глубоких вокальных данных, в классическом понимании, почти не замечался публикой. Вертинский, Утесов, Бернес. Дай-ка, кстати, посмотрю твое небо, чтоб зря не обнадеживать.
— Небо?
Люба поспешно сглотнула.
— Открой рот пошире. Так-так. К окну повернись. Что ж, небо неплохое, высокое. Голосовые связки… Плохо видно здесь… Но, вроде бы, развитые. Думаю, петь профессионально ты сможешь.
Люба просияла.
