Так вот, едва Люба подкатила на запах хлеба, из окошка высунулся улыбающийся лаваш… тьфу, продавец.
— Где долго была, красавица? Мамка тебя, наверное, обыскалась уже.
— Обыскалась, — вздохнула Люба.
— Ругать будет, — покачал головой торговец. — Сучка, скажет, где шлялась?
— Что вы, — Люба засмеялась. — Она так никогда не скажет. Она вообще таких слов при мне не говорит.
— А при мне говорила.
— Да? — сочувственно потрясла головой Люба.
Утром подошла к тонару: сучка, говорит, дура, девка пропащая!
— Я записку маме оставила. Рано, когда она еще спала, — прервала Люба торговца, смущаясь бранных слов, — написала, что поехала в Москву петь.
— Ну ладно, — успокоился продавец. И подмигнул. — Кусты нашла?
— Не нашла. Бестолку это, в таком огромном городе кусты искать.
— Верно, красавица, — обрадовался продавец. — Держи еще лаваш. А завтра приходи сюда, в тонар.
— Спасибо, может и приду, — пообещала Люба.
— Иди скорее, автобус ваш уже стоит за переходом.
— Какой наш автобус? — не поняла Люба.
— На котором всех ваших инвалидов домой спать везут. Ты на улице спать будешь?
Люба развернула коляску к переходу и недоуменно повела глазами.
— Действительно автобус.
На асфальтовой площадке, усеянной объедками дневной торговли, стоял небольшой автобус с откинутой вниз задней площадкой.
«Любушка, это не катафалк, случаем?»
«Какой катафалк? Слышала, что сказали: автобус специально для людей с ограниченными возможностями. Курсирует по всему городу и возит колясочников, кому куда надо. Это ж, Москва!»
«А я что говорила? — горделиво напомнила коляска. — В Москве все для инвалида, все — во имя инвалида».
Они подъехали к задней, опущенной площадке. Молодой парень, подозрительного как беляш уличной торговки вида, споро закатывал внутрь коляску с женщиной-инвалидом.
— Новенькая что ли? — посмотрел он на Любу.
— Ага, — сказала Люба. — Первый день сегодня.
— Давай скорей загружайся. Уезжаем.
Внутренность автобуса напоминала брюхо акулы, хватавшей все без разбору: костыли, коляски детские и инвалидные. Сидели безрукие «забытые всеми ветераны региональных конфликтов», мамаши-молдаванки с белокурыми младенцам — кривыми, косоглазыми, «срочно требуется дорогая операция», безногие «воины-афганцы» с гитарами, глухонемые девочки-подростки, мычащие девушки с ДЦП, веселый цыганенок со сросшимися пальцами на руках. Люба оторопела.
«Какие-то инвалиды странные», — тихонько поделилась она с коляской.
«Простые россияне!» — с пафосом воскликнула коляска.
«Все какие-то непонятные. Тоскливые, что ли? И разномастные уж очень. Такое чувство, колясочка, будто собрались к святым мощам ехать, прикладываться, чтоб исцелиться. Глухонемые девушки, например, зачем им в этом автобусе ехать? Они же не на колясках, сами могут по городу передвигаться. Тебе не кажется?»
«Может автобус бесплатный, вот люди и пользуются?» — предположила коляска.
«Может быть, может и не быть. Лица у всех, кроме цыганенка, потухшие. Мне в этой компании ехать как-то странно. Посмотри, у той женщины какой опустившийся вид, прямо бомжиха».
«Ишь ты, дворянка столбовая! Правильно! Автобус-то от собеса. А в собес кто обращается? Тот, кому уж больше некуда обратиться. Куда бомжихе этой идти, в Кремль что ли? Автобус — не джип, конечно, зато до ночлега довезет».
«Верно, — воспрянула Люба. — Надо же, как Москва радушно встречает гостей: только приехали, и — добро пожаловать в гостиницу. А может в общежитие. Располагайтесь, дорогие инвалиды, устраивайтесь и живите на здоровье».
Минут через двадцать автобус въехал во двор люмпен-пятиэтажек.
— Выгружайся, — скомандовал Любе все тот же подозрительного вида парень, похожий на немытый чернослив.
Глухонемые и колченогие в сопровождении дородной цыганки с обесцвеченными волосами привычно затащили колясочников на третий или четвертый этаж хрущевки. Девушки и женщины вошли в квартиру возле лестницы, мужчины — в соседнюю, угловую. В квартире пахло бытовым преступлением: казалось, несколько собутыльников пьянствовали здесь не один день, и встреча окончилась насильственной смертью. Стояла такая затхлая вонь, что даже утка заворочалась в пакете: «Где это мы?»
«Это ты у Любушки спроси: куда она нас приволокла?»
Люба была огорошена не меньше утки, но решила не привередничать: все-таки это бесплатное жилье, хорошо, что хоть такое неместным инвалидам предоставляют.
«А вы что хотели? — не очень уверенно ответила она коляске и утке. — Номер на двоих?»
«Ну уж такого номера я тоже не ожидала», — осторожно продвигаясь по коридору, скривилась коляска.
Собственно, и продвигаться особо было не куда: в четырех комнатках впритык стояли разномастные кровати, заваленные тряпьем. Квартирантки сразу разошлись по своим углам, лишь возле уборной тихо переговаривались две девочки-подростка со скрюченными руками и серыми костлявыми коленками, торчащими из дешевых джинсовых юбок, как жерди из забора.
Люба остановилась возле двустворчатой дверцы в стенную кладовку.
Цыганка прошла на кухню и приподняла крышку эмалированного бака, стоявшего на испитом стуле.
