Не мог же он быть так взбешен тем, что я вела диалог с французом? Ерунда. Что в этом такого? Или мне было положено молчать? Не подозревает же он меня, что я вела нечестную игру и выдала французской стороне какую-нибудь конфиденциальную информацию? Ведь проверить это невозможно. Из-за этого он так раздражен?
Дмитрия Юрьевича отвезли первого, затем поехали ко мне.
Я рассчитывала, что Роман Викторович останется в машине и поедет дальше, но он вышел вместе со мной и, бросив Артему, чтобы он дождался его, приказным тоном сказал мне: «Пошли» и первым зашагал к дому.
У меня были «эти дни», о чем Храмцов безусловно знал, и чем был вызван его визит можно было только догадываться. Но по напряжению, царившему в лифте, предстоящее свидание не сулило ничего хорошего.
В квартире он с раздражением сорвал свой галстук и бросил его на пол.
– Иди в душ! – приказал он, следуя к холодильнику.
– Роман Викторович, у меня же… – замирая в пороге комнаты, начала я.
– Ты меня не поняла?! – перебил он. – Я сказал, иди в душ.
Он достал из холодильника бутылку с виски, плеснул себе в стакан, который вынул из шкафа рядом, и залпом осушил его. А потом посмотрел на меня и его взгляд как будто сказал: «Ты еще здесь?!»
Я больше не стала напоминать ему о своих днях и покорно засеменила в ванную.
Минут через пять пришел он. Голый и пошатывающийся. Виски быстро добрались до его сознания, но, если он искал в них успокоение, он его не получил.
Он зашел в душевую кабину, и я уступила ему место под лейкой. Я не смотрела на него и пыталась понять, что будет дальше. Сердце бешено забилось в дурном предчувствии.
И вдруг он прижался ко мне сзади и стал грубо мять мою грудь, а другой рукой теребить клитор, не особо заботясь о нежности. А его губы – или скорее зубы – грызли мое плечо. Храмцова качало, и чтобы мы не упали, я уперлась руками в стекло. Мне не нравились его ласки, и навряд ли я вообще могла их так назвать. Это не походило на все, что было раньше, кроме разве что первого случая, и делалось скорее для собственного возбуждения, нежели для моего удовольствия.
После того, как его пенис напрягся до предела, Храмцов резко вошел в меня. От неожиданности я вскрикнула и закусила губу, боясь, что кроме крика из моего рта вырвется и болезненный рев. Слезы брызнули из моих глаз, и я крепко сжала глаза, чтобы удержать их и не показать свою боль.
Он перестал теребить мой клитор и грудь, обхватил меня за бедра и стал резко и быстро двигаться. Мое не согретое лаской его рук тело противилось этой грубости и отказывалось расслабиться. Мне было больно, и я мечтала только об одном. Чтобы это поскорее закончилось, и он оставил меня в покое.
Я слышала его раздраженный рык позади себя, его учащенное дыхание, запах алкоголя, и мне казалось, он заполонил не только меня, но и все пространство вокруг, вдавливая меня в стены кабины и пытаясь стереть в порошок. Я кусала свои губы и сотрясалась грудью, из последних сил сдерживая рвущийся из горла плач.
Я не видела его лица и говорила себе, что это не он. Он не может быть таким грубым и жестоким. Только не со мной. Я ведь ничем этого не заслужила. Я делала все, как он хотел, я простила ему грубость первого раза, я простила ему никчемный флирт с Кудрявцевой на базе отдыха, я простила ему случай с Аксеновым. Потому что он был нежным и ласковым. И страстным. И как будто бы любящим.
Что с ним стало теперь? Что я натворила? За что он так со мной? Я ведь хотела ему помочь. Я вызвалась быть переводчиком, когда он в нем так нуждался. Почему я не заслужила за это благодарность, а вместо нее получила наказание? Жестокое наказание, называемое изнасилованием. За что?
А Храмцов все рычал и дергался во мне, и казалось этому не будет конца. Я чувствовала, как горит мое лоно и понимала, что, если он не прекратит мои мучения в ближайшие несколько секунд, я просто умру. От боли, от обиды и от разочарования.
– Кричи, мать твою!
И я закричала. Но не от удовольствия, а от всего того, что переполняло меня в этот момент. Не знаю, как он воспринял мой крик, но это помогло ему наконец кончить. Он сделал последний рывок и, вдавив меня в стекло, замер.
Я беззвучно рыдала, уткнувшись щекой в кабину и ждала, когда он уйдет. А он никак не мог отдышаться и почти лежал на мне.
Когда его дыхание немного восстановилось, он выпустил мои бедра из своих рук и только сейчас я поняла, как сильно он за них цеплялся.
А вместо этого Храмцов резко развернул меня к себе лицом, впился пальцами в мои щеки и, приблизив свое гневное лицо к моему, прошипел:
– Ты моя, слышишь?! И не смей флиртовать с другими мужчинами!
– Я не флиртовала! – сквозь зажатые щеки, оправдывалась я.
– Я не для того тебя одевал, чтобы ты жеманничала с другими! – будто не слыша меня, продолжал он. – Во Францию захотелось?!
