Я поглядел налево, направо — все пусто, ни одного человека. Вдруг я услышал, как кто-то заиграл на флейте, тихо и очень грустно и совсем рядом. Главное, неясно было, где именно играют, хотя и рядом. Я стал крутить головой, слушая то одним ухом, то другим, откуда идут звуки, и никак не мог понять откуда. Я подумал: может быть, из окна — и отошел от парадной и стал смотреть на окна, но так ничего и не понял. И вдруг — и в этом я был абсолютно уверен — я догадался, что звуки идут из кустов за теннисным кортом, — там, в кустах, был стол и скамейки, и там по вечерам старички играли в домино. Грустные звуки флейты шли оттуда, точно. Я стал обходить корт, стараясь отгадать, что это за мелодия и где я ее слышал, но она, кажется, была незнакомой. Во дворе по-прежнему было пусто, как-то сразу вдруг потемнело, и дождь зашумел по красному песку теннисного корта. Флейта звучала тихо-тихо, еле слышно, но теперь я был твердо и окончательно уверен, что звуки идут из кустов — они уже были совсем рядом. Они, эти кусты, были густые и наверху, над столом, соединились, так что получилась беседка. Я тихо подошел к проходу в эту беседку и осторожно заглянул внутрь. Флейта звучала совсем рядом и до того грустно, что я перестал дышать, но играющего в темноте я не видел. Потом флейтист замолчал ненадолго и опять заиграл... Я изо всех сил всматривался в темноту, глаза стали привыкать к ней, я различил скамейку, вторую, стол — но никого не увидел, а флейта играла. Я быстро сделал несколько шагов к столу и остановился — флейта звучала совсем рядом, откуда-то со стола, я протянул руку и нащупал и тут же сразу рассмотрел патефон, обыкновенный патефон с торчащей вбок ручкой для завода. Пластинка крутилась, чуть-чуть шипела игла, и мелодия была очень грустной и совсем незнакомой. Я стоял и слушал, боясь пошевелиться. По листьям над моей головой стучал дождь. Вдруг рядом с флейтой звякнул какой-то колокольчик, ударил барабан, оба они сразу же замолчали, снова осталась только флейта, я слушал и вдруг почувствовал, что флейта стала играть медленней и каким-то не своим звуком, густым, что ли, все медленней и гуще и вдруг пропала — пластинка остановилась, завод кончился. И сразу же я бросился бежать, все вспомнив. Я бросился прямо домой, вверх-вверх по лестнице, дверь была не закрыта, я влетел в квартиру, в комнату.
За столом сидело много народу, и все сначала молчали, глядя на меня, а потом зашумели, а я стоял, и вода текла у меня по лицу и по шее, за шиворот, и я никак не мог прийти в себя. Все смешалось у меня перед глазами, не помню, но кажется, справа сидела Рыбкина, очень красивая, потом английский мальчик, после мама, папа, Дымшиц, Фура, с самого края слева сидела Зика, а между Зикой и Фурой... а между Зикой и Фурой... Зикина подруга, да-да, та самая девочка, бабочка, из-за которой я врезался в директора; ясно, что это именно она шла тогда с Зикой, когда я пустил из окна бумажную птичку... Я все стоял, вода текла мне за шиворот, и все мелькало у меня перед глазами.
— Где же ты был, дорогой? — спросила мама. Она была красная и сияющая.
— Я искал... их, — сказал я, не глядя кивая на Рыбкину.
— А где же твой приятель? — спросила мама.
— Не знаю, — сказал я. — Нет его. Может, он заболел. Или просто не сумел найти квартиру.
— Ужасно, — сказала мама. — Садись, садись, чего же ты стоишь? Мы все тебя ждем.
Я сел, стараясь ни на кого не глядеть и вытирая шею и голову носовым платком.
— Шурочка, — сказала мама. — Шура, попросите Сеню открыть шампанское.
— Дымфыц, — сказала Фура. — Все вдут фампанское. Слыфыф?
— Хорофо, Фура! — хохотнув, сказал Дымшиц, и тут же все крикнули: «Ах!» — потому что пробка бабахнула, как из пушки.
— О! Обаваю! Обаваю! — закатывая глаза, сказала Фура.
Дымшиц налил шампанского папе, маме и Фуре и сказал:
— А теперь детям!
— Боже, — сказала мама, — ни в коем случае!
Дымшиц вытянул руки вперед, ладошками к маме, говоря:
— Спокойно! Спокойно!
После он взял наши стаканчики для лимонада и из огромной бутылки очень ловко накапал в каждый стаканчик по десять капель шампанского и налил доверху лимонаду. Все ужасно хохотали.
— Давай, Сеня, — сказал папа.
Дымшиц встал, огромный, как большая бочка, и сказал:
— Позвольте мне поднять тост за виновника сегодняшнего торжества, мальчика Митю, которого вы все видите и хорошо знаете. Вот он сидит перед вами и смотрит в тарелку. (У меня даже нос стал красный и горячий). Пусть он будет счастлив и в учебе, и в труде, и в спорте. Пусть он станет в жизни тем, кем он хочет стать. Пусть он живет в мире сам с собой. Пусть не будет у него душевного разлада.
— Дымфыц! — сказала Фура. — Ты уфасно мудриф.
— Неважно, — сказал Дымшиц. — Я ему желаю того же, чего и себе. Лично у меня душевный разлад.
— Ка-ак? — сказала Фура. — Дуфевный? Я не знала.
— Теперь знай! — сказал серьезно и торжественно Дымшиц и сразу же захохотал, и все засмеялись и стали пить — кто шампанское, кто лимонад.
