Я стоял и слушал, как все уходят из класса, — легкий топот ног и шепот, после топот ног по коридору, все тише и тише, а я все стоял и глядел в пол.
Наконец топот смолк.
— Ты
— Да, — сказал я и посмотрел на нее. Глаза ее так и были черными.
— Сходи, пожалуйста, к директору, Громов, расскажи ему все. Потом вернешься.
— Дневник дать? — спросил я.
— Не надо, — сказала она.
Пока я шел от парты к двери, открывал ее, шел по коридору к кабинету директора, стучался в его дверь, слышал «да», входил в его пустой кабинет, где никого, кроме него, не было, я все думал почему-то: как же это тогда моя бумажная птичка сумела улететь в небо, и не кругами, а прямо в небо, как же это?
— Здравствуй, — сказал директор.
— Здравствуйте, — сказал я.
— А я тебя узнал, — сказал он.
— Извините меня, пожалуйста, за тот случай, когда я налетел на вас, — сказал я.
— Извиняю, — сказал он. — И это все?
— Нет, — сказал я и поглядел на его стол. Там, под стеклом, вверх ногами по мне лежала большая фотография с моментом какого-то футбольного матча. — Нет, это не все. Я пришел сказать, что я... Я ударил Бому из нашего класса.
— Непонятно, — сказал он. — Кого?
— Боба Макарова, — сказал я.
— Боба?!
— Борю... Бориса Макарова, — сказал я.
— Теперь понятно, — сказал директор. Я думаю, ему было лет сорок или даже чуть меньше, хотя он и был седоватый.
— Ты считаешь, что школа — это место для драки? — спросил он.
— Он меня оскорбил, — сказал я вдруг сипло, и во рту у меня стало почему-то сладко, как от таблетки глюкозы, только очень остро-сладко. — И потом, это была не драка, — добавил я сипло. — Я ударил его всего один раз. — Голос мой вдруг стал опять нормальным.
— Ты считаешь, — сказал он, — что школа — это как раз то самое место, где можно ударить всего один раз?
— Нет, — сказал я, — не считаю. Наверное, надо было на улице, он оскорбил меня.
— Ты считаешь, что улица как раз то самое место, где можно ударить всего один раз? — спросил он.
Я задумался (хотя думать здесь было вроде бы не о чем) и, глядя на вратаря на его фотографии, почему-то снова сипло сказал:
— Нет, я так не считаю.
— Ты, кажется, приехал к нам из Сибири? — спросил он.
— Да, — сказал я.
— И дрался там?
— Ни разу, — сказал я. — Я не умею.
— Ну, хорошо, — сказал он. — Иди домой и постарайся вести себя достойно.
Я вдруг как-то весь обмяк и сказал:
— Я постараюсь. Вести себя достойно. Можно мне посмотреть вашу фотографию?
— Конечно, — сказал он.
Я обошел стол и стал ее разглядывать.
— Яшин? — спросил я.
— Да, — сказал он. — В матче с англичанами. Нравится?
— Очень, — сказал я. — Я никогда его не видел, живого.
— Посмотри завтра по телевизору, возможно, он будет выступать за сборную.
— У нас еще нет телевизора, — сказал я.
— Пойди к друзьям.
— Хорошо.
— А теперь иди, до свиданья, — сказал он. — Мне надо работать.
— До свиданья, — сказал я и вышел.
Когда я вошел в класс, Евгения Максимовна сидела за партой с моим портфелем в руках и сразу же встала.
— Пошли, — сказала она.
Мы молча прошли по коридору, спустились по лестнице и вышли на улицу.
— Тебе налево? — спросила она.
— Да, — соврал я.
— Ну, идем вместе, — сказала она.
— Понимаете, — сказал я вдруг. — Он меня оскорбил.
— Запомни, — сказала она, — что у человека есть глаза и слова, чтобы ответить. И глазами тоже можно ответить. Руки — последнее дело. Или — только в крайнем случае. Тебе понятно?
— Не совсем, — сказал я.
— Тогда просто постарайся запомнить то, что я сказала.
— Хорошо.
И вдруг какая-то сумасшедшая машина помчалась прямо на нас, когда мы переходили улицу. Я сильно, плечом, толкнул Евгению Максимовну, она куда-то отлетела, я успел прыгнуть в сторону, машина, страшно гудя, проскочила мимо, я обернулся и увидел, что Евгения Максимовна стоит совсем бледная и смеется. А меня вдруг заколотило.
— Простите, — сказал я. — Евгения Максимовна!
— Ерунда, — сказала она. — Пошли.
Мы пошли дальше, неожиданно мимо нас проехал мотороллер «Тула» с кузовом, на кузове было написано «Мороженое», и я внезапно сорвался с места и помчался за ним, чтобы остановить его и купить стаканчик мороженого для Евгении Максимовны. Мне вдруг ужасно захотелось это сделать.
— Куда? — крикнула она.
А я мчался навстречу холодному ветру, рубашка у меня расстегнулась на груди, мчался и все никак не мог догнать эту «Тулу» с кузовом.
После я уже не смог бежать, остановился: дых-дых, дых-дых и — смешно сказать! — увидел продавца мороженого.
Я быстро купил стаканчик и помчался обратно.
Я издалека увидел Евгению Максимовну. Она садилась в трамвай и махала мне рукой.
Трамвай уехал.
А я пошел куда глаза глядят, я стал сам есть этот стаканчик, раз уж она уехала, ветра я не замечал и так и не застегнул на груди рубашку, потом я заблудился и долго искал свой дом, дома здесь все довольно похожие, особенно для нового человека, после нашел наконец, ветер все дул, я долго, оказывается, проболтался на улице, наверное, поэтому и заболел. Наверное, поэтому. В тот же самый день. Вечером.
О чем я думал, пока болел?
