Я пил этот дурацкий лимонад медленно, глотками, закрыв глаза, будто он был какой-нибудь там из ряда вон выходящий, просто я хотел подольше побыть сам с собой и подумать — откуда здесь, как снег на голову, взялась эта девочка, эта Тома, бабочка... хотя и так ясно было откуда, от верблюда, Зикина подруга — и все тут. Зика с кем угодно подружится если захочет, она такая общительная — вам не снилось.
— Смотрите, он закрыл глаза от наславдения, — сказала Фура, и опять все засмеялись.
— Вкусно, дорогой? — спросила мама.
— Очень, — сказал я.
— А ты почему салат не ешь? Не нравится? — спросила мама у Рыбкиной.
— Очень нравится, — сказала Рыбкина. — Я уже наелась, — сказала она, улыбаясь маме, и, как только мама отвернулась, Рыбкина сразу же перестала улыбаться и уставилась на Тому, Тома смотрела на английского мальчика, мальчик — на Зику, а Зика — на меня.
Вдруг английский мальчик сказал:
— На днях Палицкий из нашего класса три часа просидел в холодильнике...
— Не мовет быть! — сказала Фура. — Какой увас!
Мама почему-то сказала:
— Скоро и у нас будет холодильник.
— Это вэ страфное дело! — сказала Фура. — Почему так долго, три часа?
— Видите ли, — важно сказал этот английский Саша. — К Палицкому домой неожиданно пришла учительница, потому что у него двойки, и он спрятался в холодильнике.
— Бедняфка, — сказала Фура. — Три часа.
— Да. Он спрятался, а учительница все рассказала его маме про двойки, они обе поахали и сели пить чай. Вот они пьют, а мама и говорит: «Не хотите ли сыру — рокфору, как раз он у меня есть в холодильнике?» А учительница говорит: «Да-да, с удовольствием! То есть нет, нет, что я говорю, — рокфор я не ем, я его боюсь, он странный». Так что, если бы она его не боялась, Палицкий бы влип. Потом они стали говорить про кофточки, про вязаные платья, про высокие сапожки, в общем — про тряпки...
— Какая непонятная учительница, — сказал папа.
— Ах, — сказала мама. — Просто она человек, вот и все. Обыкновенный, нормальный человек.
— А ваф Палицкий выв? — спросила Фура. — Он не умер?
— Ну, что вы! — Этот Саша стал хохотать, закатывая глаза. — Палицкий у нас морж.
— Морв? — сказала Фура. — Дымфыц, он футит, да?
— Нет, Фура, — сказал Дымшиц. — Моржи — это люди, которые купаются даже зимой.
— Именно, — сказал Саша. — Мы гордимся Палицким. Мы скоро сами все станем моржами. Мужчина должен быть моржом...
Противно было его слушать, не могу объяснить почему.
— Слыфыф, Дымфыц, — сказала Фура. — Мувчина долвен быть морвом.
— А еще кем должен быть мужчина? — спросил Дымшиц.
— Моржом — раз! — сказал Саша. — Два — играть в теннис. Знать несколько языков — это три. Уметь водить машину. Шикарно танцевать. И вообще — быть джентльменом.
— Ничего не умею, — сказал Дымшиц.
— Жаль, — сказал Саша.
Вот тип, а?!
— О, забыл! Вот балда! Бокс! Ну, конечно! Еще мужчина должен уметь боксировать, классно драться и вообще ничего не бояться.
Завелся он от своего выступления — дальше некуда. Но я не смотрел на него. Когда он сказал про бокс и про «ничего не бояться», я тут же поглядел на Тому, она отвернулась, значит, сама глядела на меня, ясно... Ну, конечно, что же тут думать, ясно что она знала про мою драку с Бочкиным и что я убежал — тоже знала и, само собой, была совершенно уверена, что я струсил. Она так думает. Пусть. Самое главное, что я-то знаю, что это не так.
Но все равно с этого момента со мной что-то случилось. Мне и раньше было не по себе, а теперь совсем. Все опять стали пить, кто шампанское, кто лимонад, этот Вербицкий в белом свитере рассказывал что-то невероятно смешное, а Тома смеялась громче всех, красивая, подумал я, и вдруг Рыбкина тихо сказала мне:
— Это ты ее пригласил?
— Нет, — сказал я. — Не я.
— Ведь ты про нее расспрашивал, когда мы дежурили в классе? Про нее?
— Да, — сказал я. Я вдруг обозлился. — Про нее. Про нее! Ну и что? А пригласил ее не я.
— Не верю, — сказала Рыбкина. — Не верю. Кто же тогда? Если не ты.
— Сестра, — сказал я. — Вот кто. Это ее подруга.
— Не верю, — сказала она. — Не верю, чтобы Тома дружила с девчонкой из младшего класса.
«Сейчас заплачет», — испуганно подумал я, глядя на Рыбкину.
— Ну и не верь, — сказал я. — Ты Зику не знаешь. Она, если захочет, кого угодно с собой подружит.
— Не верю, — сказала, Рыбкина. — Я домой сейчас уйду.
А я молчал. Что-то со мной все же случилось. Все кругом галдели, а я молчал, и так было долго, и Рыбкина сначала сидела тоже молча, а потом пошла домой, она сказала, что ей еще уроки делать, и ушла, я ничего ей не говорил, пока она одевалась, и пока она быстро сбега́ла по лестнице вниз, я молчал, потом я крикнул: «Рыбкина!» Но мне никто не ответил...
Я вернулся. Во второй комнате были танцы. Оказывается, Вербицкий принес проигрыватель и пластинки. Он танцевал с Томой, а Зика им хлопала, а я сидел как дурак и смотрел на них. Потом я ушел. Фура с мамой о чем-то говорили. Папа и Дымшиц чокались рюмками, только не с шампанским, с чем-то другим. Потом папа ушел на кухню, заваривать чай.
Дымшиц обнял меня и сказал:
