Кто-то новый полностью

– Нет, – повторила я настолько уверенно, насколько могла: горло уже сжималось от нарастающего отчаянья. Разговор плохо закончится, это очевидно. – Я не собираюсь сидеть здесь, улыбаться и делать вид, что ничего не произошло, пока все вокруг нас горит синим пламенем. Вы хоть представляете, сколько я взвалила на себя ради нашей семьи? – спросила я, продолжая говорить, не давая родителям времени ответить. – Вы такие же эгоисты, как Эдриан, притворяетесь, что вы тут единственные, кому пришлось пойти на жертвы. Да, вы купили мне квартиру, и да, учусь я в Мэйфилде, а не в Йеле. Но я изучаю правоведение для вас. Потому что это делает вас счастливыми, не меня. Я ненавижу юриспруденцию. Ненавижу, ненавижу, ненавижу ее всеми фибрами души. Но я была готова кое-как вымучить эти восемь семестров, чтобы вы мной гордились и чтобы позднее возглавить фирму. Я хотела быть хорошей дочерью. Дочерью, на которую будет направлен свет вашего прожектора, и все для того, чтобы Эдриан мог быть собой и не беспокоиться о репутации вашей драгоценной фирмы – что, кстати, полная чушь. Любой может добиться успеха, независимо от пола и сексуальной ориентации. И тем не менее я готова была приспособиться к этому нелепому образу мышления. Ради вас. Ради Эдриана. Но вам плевать. Вы, находясь в полном душевном покое, наблюдаете, как я сражаюсь за нашу семью, и, вместо того чтобы помочь мне, бросаете в меня камни и пресекаете любые обсуждения.

Во мне клокотал гнев. Вдруг стало жарко. Пятна пота под мышками, должно быть, увеличились раза в два. Дыхание прерывалось, а сердце билось так, словно я бегу марафон. Не то чтобы я в реальности бегала марафоны. Но ни за что на свете не возьму назад слов, только что вылетевших из уст.

А что же родители? Они молчали.

В конце концов отец фыркнул.

– Не говори ерунды, Михаэлла. Что бы ты хотела изучать, если не юриспруденцию? Искусство? – Он засмеялся. – Может быть, ты и талантлива, но ни один профессор в Мэйфилде, а уж тем более в Йеле не захочет смотреть на твои комиксы. Это не искусство – детские забавы. Так что заканчивай, ты ведешь себя смешно, повзрослей наконец.

От удивления я округлила глаза.

– Я… я веду себя смешно? – Пальцем я указала на себя, а отец еще и имел наглость в ответ кивнуть. Что. За. Черт? – Это вы ведете себя смешно. Да, мои рисунки в ближайшие пятьдесят лет не попадут в музей, но это вовсе не значит, что они – бесполезный хлам. Но вам, конечно же, этого не понять. Да и как бы вам уразуметь, с вашим-то малодушием и птичьими мозгами? Я порой удивляюсь, почему вы не бьете камень о камень, чтобы разжечь огонь. Судя по вашим разговорам, вы застряли где-то между каменным веком и Средневековьем.

– Михаэлла, – зарычал отец предупреждающе.

– Почему же так ужасно, что Эдриан – гей? – не обратила я на него ни малейшего внимания. – Он все тот же. Узнав о его ориентации, вы просто взяли и в один день решили разлюбить его? Что повернулось не так в вашей жизни? Вы разрушили нашу семью!

– Нашу семью разрушил Эдриан, – ответила мама с хладнокровием адвоката, привыкшего выслушивать самые жуткие обвинения в суде. Однако спокойный тон не соответствовал возмущенному выражению на ее лице. Морщины сделались глубже, заметно напряглись скулы и губы.

– Вы правда так думаете? – возмутилась я.

– Да, – в один голос ответили родители.

– И вы не позволите ему вернуться в вашу жизнь. – Это не вопрос, скорее заявление. Так я стерла последнюю каплю сочувствия, которое испытывала к этим людям до этого момента.

Мама кивнула.

– Если только он не решит перестать жить во грехе.

Я расхохоталась. Нет, не просто рассмеялась. Я разразилась раскатистым смехом, хотя поводов особых не наблюдалось. Но если не хохот – то разревелась бы, а родители не заслуживали ни слезинки. Они такие ханжи, лживые и недалекие. Эдриан должен перестать жить во грехе? Во-первых, с каких это пор они религиозны? А во-вторых, что, черт возьми, с ними не так? Сами по себе они неплохие люди, но не нужно быть гением, чтобы догадаться: фирмы и содержащие их владельцы, интересы которых представляют мои родители, никоим образом не способствуют улучшению этого мира. Я даже думать не хочу, сколько раз эти двое обманывали суд, выставляя лжецами людей, обвинявших в сексуальных домогательствах их клиентов. И кто дал им право осуждать Эдриана?

Родители в изумлении не сводили с меня глаз.

– Что тебя так насмешило? – осведомился отец.

Я сделала глубокий вдох, чтобы снова не рассмеяться.

– Вы.

– Ничего не понимаю, – нахмурился папа.

Не оправившись от смеха, я только помотала в ответ головой и отодвинулась от стола. Вот и пришло то мгновение, когда стоит признать поражение. Я поняла, что проиграла. Все мои попытки сохранить нашу семью провалились, но за мной все еще оставался выбор – как принять проигрыш. Позволить отцу выбить меня из колеи или же самой похлопать себя по плечу, благодаря за то, что хотя бы попыталась? Я выбрала второе.

– Куда ты? – мама бросила на меня вопросительный взгляд.

– Домой.

– Но… мы еще не закончили.

– Нет, мы именно закончили.