– Продолжаем веселье, – подхватил Ричард, – кто не доест, домой не пойдет!
– Тогда нам с заей сразу здесь постелите! – ответила за двоих Зоя.
– Точно! – поддержала ее Эл.
– Ничего не знаю! Приятного аппетита! – с этими словами Ричард вооружился ножом и вилкой.
Компания, молча и с удовольствием, вкушала Оссобуко по-милански, под песни лиричных Аль Бано и Ромины Пауер.
Заиграла «Либерта».
– Герти, позволь пригласить тебя на танец?
– С удовольствием, Ричард, если смогу подняться из-за стола – ответила Эл.
Они прошли на середину террасы. Зоя не сводила с них глаз, а Зураб сопроводил их выход аплодисментами.
– «Либерта». Ричи, а ты чувствуешь себя свободным?
– Не знаю, Герти. Все относительно. А ты?
– Я? Свобода – это точно не про меня, я, скорее, муха в паутине.
– Тогда понятно, почему ты спросила. Трудный период в жизни?
– Проще сказать, что со времен «беззаботного детства», других периодов, кроме «трудных» у меня еще не было.
– Все так плохо?
– Да, – Эл ответила, и почувствовала, что или от ненавязчивого участия Ричарда, или от выпитого вина, теряет контроль над собой. В горле встал ком. «Ты не заплачешь сейчас! Это пошло! И не нужно!» приказала себе Эл. Как ни странно, это сработало.
«Почему я говорю ему об этом? С чего вдруг он “получил доступ” к моим чувствам? Или у него наследственный дар, как у Гертруды, умение “разговорить” человека? Или просто меня переполняют эмоции и переживания, а он стал тем участливым доктором, какие, должно быть, бывают в “клиниках неврозов и пограничных состояний”? Или я воспринимаю его, как “соседа по купе в поезде”? Или я просто не чувствую в нем угрозы? Вероятнее всего, все вместе, потому что интуиция меня никогда не подводит, когда я прислушиваюсь к ней.».
Как-будто, давая Эл разобраться со своими мысле-чувствами, помолчав, Ричард спросил:
– И «повзрослев» ты никогда не была счастлива?
– Были приятные моменты, но расплата за них была, несравненно больше.
Теперь они оба молчали.
– А как у тебя обстоят дела с родственниками, неужели некому протянуть руку помощи?
– С родственниками тоже сплошная подстава. Я сирота, Ричард.
– Прости, не знал.
– Не извиняйся. Я не детдомовская. У меня была счастлива семья, но мои родители очень рано ушли из жизни, сначала мама, мне было семнадцать лет, а в двадцать четыре я потеряла отца.
– Прости, еще раз, если разбередил рану.
– Эти раны не заживают. «Время лечит», но не все. Когда уходят родные люди, время только слегка притупляет боль, но эта боль остается с человеком до конца его дней. Мое глубокое убеждение.
– А бабушки-дедушки живы у тебя?
– Нет. У меня есть сын и муж, но не будем о них сейчас. Других родственников не осталось, то есть где-то кто-то еще жив, и их не мало, но я с ними не общаюсь, или они со мной, какая разница, если их нет в моей жизни?
– Согласен. Такое впечатление, что ты из семьи «репрессированных», такое тотальное одиночество, не считай мои слова насмешкой, Герти.
– «Репрессированных» – неожиданное определение.
– Просто я сейчас читаю книгу про репрессии в тридцатых годах в СССР, поэтому возникло такое сравнение.
– Яснопонятно, – Эл улыбнулась.
Ричард улыбнулся ей в ответ. «Либерта» давно отзвучала, а они продолжали медленно кружиться в танце, не обращая внимания на окружающих.
– Странно, – Эл подбирала слова.
– Что именно?
– Я тоже что-то когда-то читала о сталинских репрессиях, передачи, фильмы смотрела, после которых создается впечатление, что масштаб репрессий был столь огромен, что сравним, чуть ли не с количеством жертв нашего народа, в Великой Отечественной войне. Но, как быть, если я реально не знаю, ни одной семьи, кого бы ни коснулась война, то я также не знакома с людьми, чьи родственники были репрессированы. Нет у меня таких знакомых. Скажу больше, у меня нет и знакомых моих знакомых, чьи родственники были бы в Гулаге или строили Беломорканал, например.
– Может это от того, что факт, ссылки и расстрелов, тщательно скрывался людьми?
– Только не в конце ХХ века, когда у меня складывалось, подчас, впечатление, что некоторые люди, не просто «открывают страшную семейную тайну», а бравируют своими «невинноосужденными и невинноубиенными родственниками».
– Жестко.
– Ричард, я, правда, не знаю лично, ни одного человека, чья семья пострадала бы в тридцатых годах. Мой двоюродный дед, бежал во время войны из плена, вернулся к своим, но не только не был осужден, как все «беглые», судя по фильмам, но и даже в штрафбат не попал.
– Повезло, хотя не сильно верится, не обижайся.
– Я бы знала, поверь мне. Просто, возможно, ты сейчас находишься «под впечатлением» от книги, которую читаешь.
– Возможно.
Эл смотрела на него, и ей нравилось, что Ричард не пытался одержать верх, в их разговоре, не пытался переспорить ее, а просто обменивался с ней мнениями.
– Я не первый раз задумалась об этом, почему я лично не столкнулась, не с одной человеческой судьбой, исковерканной «сталинизмом», и возможно, дело в том, что я родилась и росла в Ташкенте, может у НКВД «руки до Средней Азии не доходили»?
– Так ты южанка? – он был по-детски заинтересован.
