Узнав об этом, можно было решить, что я веду себя не слишком разумно: следуя примеру Франчески, я расхаживал с книжкой, засунутой в глубокий карман куртки
Разумеется, меня все это не касалось. Меня можно было назвать чудаковатым и любопытным персонажем, очередным эксцентриком, свалившимся неизвестно откуда. Впрочем, не стоит забывать о том, что, если бы не книжка в кармане и несвойственная всякому денди нерасположенность к общению, я демонстрировал уровень жизни, не слишком-то отличавшийся от их собственного. Этого было достаточно, чтобы ко мне относились с почтением и снисхождением. Вскоре я понял, что на самом деле разница между хорошей государственной школой, где я учился раньше, и скверной частной школой, в которую я попал, состояла в том, что в них придавали разное значение платежеспособности и имуществу родителей. Моим прежним одноклассникам было наплевать, где ты живешь и где проводишь каникулы, то есть на фривольные подробности, которые новый сосед по парте принялся выспрашивать у меня с пристрастием в первый же день.
Разве этого недостаточно, чтобы объяснить успех дяди Джанни? Все знали его или благодаря выступлениям по телевизору, тому, что он играл ведущую роль в широко освещавшихся судебных процессах, или благодаря научному и политическому престижу, который отражали портновские костюмы в мелкую белую полоску. Родители моих товарищей, которым посчастливилось у него учиться, сохранили о нем восторженные воспоминания: однажды устроивший мне допрос сосед по парте сунул мне под нос вырезку из газеты, где сообщалось, что дядя Джанни в очередной раз намеревается отказаться от правительственной должности. То, что дядя являлся на проходившие раз в триместр собрания, на которых учителя пели мне хвалу, возбудило любопытство многих родителей. Что делал в школе этот великий человек? Неисправимый холостяк, пользовавшийся на протяжении многих лет славой донжуана, из какой волшебной шляпы он достал мальчишку, о котором так нежно заботился? Это был тайный сын от одной из высокопоставленных любовниц? Или неожиданно обнаружившийся племянник?
Поняв, куда дует ветер, я стал ловко распространять сведения о прочей знаменитой родне: да-да, я был племянником Туллии Дель Монте – любимым племянником, насколько можно было судить. Помимо подобного невинного хвастовства, я тщательно следил за тем, чтобы не сообщать подробностей о своей жизни.
Вскоре я сообразил, что уклончивость не только не ослабляла любопытство, которое я вызывал, а, напротив, подстегивало его. Это представляло опасность, о которой не стоило забывать. Чтобы избежать неприятных сюрпризов, нужно было контролировать слухи о себе, даже если для этого пришлось бы скормить шайке сплетников искусственные, но все же сочные кушанья. Удостоверившись в том, что сосед по парте служит эффективным резонатором – осведомленным источником, к которому обращалась вся школа, – я решил использовать его для хитрых попыток сбить всех со следа. В ходе очередного допроса, немного покочевряжившись для порядка, я дал понять, что родители стали жертвами ужасного происшествия, оставившего меня сиротой. Эта ложь была достаточно близка к правде, чтобы, если меня вдруг разоблачат, я мог быстренько от нее отречься. Каким образом из семени столь расплывчатого признания выросли романтические и обросшие подробностями истории, я не знаю. У меня нет достаточных доказательств, чтобы обвинить во всем соседа по парте. Так или иначе, согласно новым домыслам, мои родители стали жертвой крушения самолета в небе над амазонскими лесами. По этим безумным слухам, до аварии отец выполнял деликатную дипломатическую миссию в посольстве южноамериканской страны, которую потрясали волнения. В общем, вот откуда я взялся. Вот почему в мирке, где все знали друг друга всю жизнь, обо мне прежде не слышали. Но главное – это объясняло чудачество и снобизм, которые мне охотно прощали. Говорили даже, что по-испански я изъясняюсь лучше, чем по-итальянски.
