Еще мгновение назад, будь у меня выбор, я бы предпочел компанию взрослых. Теперь же я мечтал оказаться на безопасной дистанции от очередного унижения, от которого пострадали отец и моя сыновья гордость, – дела рук семейства, чье тлетворное влияние за короткое время изменило заведенный порядок вещей.
К примеру, при любых других обстоятельствах мама потребовала бы, чтобы в этот час все легли спать. Но какое там! Мы не двигались с места.
Я не мог не поглядывать на маму и, глядя на нее, не оценивать, а оценивая, не судить. Она сидела на удобном диване,
Подозреваю (у меня было несколько десятилетий на то, чтобы это обдумать), что все виделось мне в искаженном свете. Хотя мне до сих пор неприятно это признавать, социопатия, которую мама и не пыталась скрыть, диктовала лишь половину ее истории. В каком-то смысле мне это уже было известно: живя в тени маминых недомолвок и обмана, я обо всем давно догадался. Но мне было досадно осознать, что вторая половина маминой истории – та, о которой при мне упорно умалчивали, была наполнена бьющей через край жизненной силой.
Словно изгнанник, который наконец-то ступил на родную землю, мама действовала в своем прежнем мире с уверенностью, которая в новом мире так и не появилась. Это было понятно по тому, как она держит в руке кофейную чашечку, как обменивается взглядами с другими, как на лету понимает намеки и отвечает в тон. Никогда прежде я не видел, чтобы она с подобной легкостью лавировала в пестром аквариуме светского общества. Это означало, что настоящими чужаками были мы – я, папа и наши блейзеры, эти алые буквы, которые мы носили по ее воле.
Живое доказательство этого восседало рядом с ней, на треклятом кожаном диване. Появившаяся откуда-то после ужина, принятая в доме как своя, а теперь занятая оживленной беседой с мамой, а еще больше – пиццарелле с медом[19], которые она запихивала в рот маленькими ручонками. Ни тени сомнения: это была оборванка Мириам.
После нашей последней встречи она, видно, так и не удосужилась вымыть свои жиденькие волосенки, но в остальном выглядела спокойнее и увереннее.
Как я позже узнал, Мириам Лиментани, очередная дальняя кузина тети Норы, унаследовавшая целую гору недвижимости, была невероятно богата, а также невероятно скупа. По слухам, она распоряжалась бесчисленным имуществом сама, без посредников: в первых числах месяца – в жару, арктический мороз или проливной дождь, – вооружившись дырявым зонтом, садилась в автобус и каталась по городу, собирая арендную плату.
Будь все иначе, я бы не отрывал глаз от этой тайной миллиардерши. Однако между ней и мамой восседал мужчина, личность которого вызывала мое любопытство с самого начала.
Поскольку в этой истории ему суждено сыграть не последнюю роль, вскоре станет понятно, что господин этот заслуживает большого живописного портрета, какие писали в девятнадцатом веке, с массой подробностей и оттенков. К несчастью, память – подстегиваемая неприязнью, излишне чувствительная к пошлым подробностям – выбрала неудачный момент для капризов: все, что она сохранила, – кисточки, украшавшие его замшевые мокасины. Сколь бы я ни старался, хотя позже многое узнал о нем – имя, историю, родственные связи, – он так и остался для меня дяденькой с кисточками. Таким я его и запомнил.
Из-за него, из-за того, что он развлекал маму, а она охотно поддерживала игру, я решил спрятаться в дальней части квартиры. Пока няньки укладывали “малышей” в хозяйской спальне, надеясь, что они вместе поспят, мы, “взрослые”, расположились у Леоне.
– Ты знаешь, что это была комната твоей мамы? – бросил он почти с вызовом. И для полной ясности добавил: – Пришлось оставить старую мебель.
Узнай я о закрытии шоколадной фабрики Вилли Вонки, я бы не почувствовал себя настолько смущенным и потерянным. Впрочем, гарнитур в морском стиле был идеальным местом для хранения сокровищ – старых игрушек и надкусанных сладостей. Здесь были все до единой дорогущие игры, которыми я бредил годами, все сладости, которые предписанная мамой диета строго запрещала, – они валялись в углу или были рассеяны по полкам. Единым вожделеющим взглядом я охватил все, от космического корабля
Хотя я уже перерос детские игрушки и лакричных рыбок, которыми был набит круглый аквариум, я был не в силах сопротивляться змеиным укусам ревности к прошлому. До сих пор мне как-то удавалось держаться подальше от дождевых лесов, где водятся эти коварные гады. И тут вдруг один из них внезапно возник предо мной – со злющими глазами, готовый впрыснуть в меня смертельную отраву.
