Я то укорял родителей за то, что они не сумели предоставить мне такие же возможности; то стыдился подобной мелочной мстительности; то гадал, а что, если мама с папой нарочно запретили мне общаться с ровесниками, которые могли позволить себе недоступные для меня блага; то проклинал деда, отказавшегося от наследства, которое сделало бы меня еще одним привилегированным членом этой шайки.
А поскольку страстное желание порождает все новые, столь же ненасытные желания, я невольно взглянул на Кьяру, которая внезапно показалась мне самой привлекательной из здешних игрушек. Вон она – растянулась на постели кузена с ленивым видом, как одалиска. Наши глаза встретились, и я испугался: вдруг она прочла в моем взгляде похоть и теперь испытывает ко мне такое же отвращение, как я сам.
Хотя все началось совсем недавно, я, как и подобает подростку, переживал героическую эпоху сексуальной фрустрации. Я чувствовал себя вправе раздевать глазами всякое существо женского пола и, если бы не грозившее мне наказание, непременно удовлетворял бы свои желания. Останавливали меня не угрызения совести, а робость и трусость, от которых я так никогда и не избавился. Мой виртуальный гарем мог соревноваться с гинекеями эмиров и поп-звезд, хотя, учитывая мою извращенность, скорее отсылал к темной византийской мудрености. То, что сегодня клеймят как “сексизм” и на что так любят обрушиваться средства массовой информации, было моим привычным состоянием, которое порождало непреодолимую, смутную, бушевавшую тревогу. Отрицать это было бы непростительной мистификацией.
Словом, сколько я видел девушек, возлежащих на постели, томных, манких, во взрослой юбке, прикрывавшей еще совсем детские коленки? К скольким из них подступился? Скольких поцеловал? Скольких пощупал? Куча вопросов, а ответ: ни одну.
– Интересно, что дядя Джанни планирует на июнь? – сказала Кьяра, приподнимаясь, чтобы взглянуть в лицо кузену.
Они обсуждали это за столом. В начале летних каникул благодетель дарил младшим членам семьи путешествие, длившееся пару недель. Обычно он объявлял, куда они направляются, на стойке регистрации перед вылетом.
– Надеюсь, с затерянными островами покончено.
Когда Франческа это сказала, я сообразил, что до сих пор она не раскрывала рта. Еще и поэтому я не обращал на нее должного внимания.
– Миконос – затерянный остров? Да ты чего? – возмутилась Кьяра. – Это рай. Я не помню, чтобы снимала купальник.
– Ну да, вот именно. Просто кошмар.
– Ага, для такой бледной зануды, как ты… И куда в таком случае ты хочешь поехать? Может, в Сибирь?
– Откуда я знаю. В какое-нибудь необычное место.
– Например?
– Монголия, Чили, Исландия…
– Никогда не встречала желающих отправиться в такую дыру.
– А теперь встретила меня, – с вызовом сказала Франческа. – Я прочитала потрясающий роман, действие которого происходит в Сантьяго. Клянусь, я бы туда поехала прямо сейчас.
– Я говорила о тех, у кого с мозгами все в порядке, – парировала Кьяра.
– Ты даже не знаешь, где находится Сантьяго.
– Да как же!
– Ну и где?
– В дыре для лузеров, куда мечтают поехать только такие лузеры, как ты. В Лузерландии, вот где.
Франческа как будто не обиделась на безжалостную атаку – возможно, потому что сама ее спровоцировала. А ведь если бы такая, как Кьяра, при всех обозвала меня лузером (на самом деле, с начала вечера она только этим и занималась, только не вслух), я бы не спал много недель.
По сравнению с достигшей расцвета мужественностью брата и с еще детской миловидностью кузины во внешности Франчески было нечто незавершенное, как будто неопределившееся. Словно на лбу у нее было написано: “Ведутся работы” – скоро что-то произойдет, сомнений не было, вот только что? Волосы собраны в скромный пучок, задорный курносый носик, плоская грудь – Деметрио подобный тип девушек презирал, а мне он очень даже нравился. Правда, очки у нее были в жуткой оправе, как у Синди Лопер. Известно, что подростки в своих эстетических предпочтениях – реакционеры и конформисты: в то время диковинное меня привлекало меньше всего. К тому же глаза за толстыми стеклами казались совсем маленькими, их фиалковый цвет тускнел. Что уж говорить о странном тике, из-за которого она словно с усилием зажмуривалась? Честно говоря, мне это не мешало, напротив, тики мне всегда нравились.
Она пришла на Седер в бежевых брюках, голубой блузке с французским воротником и подплечниками (как носили в те годы), на ногах – мокасины на белой подошве. Андрогинный, подчеркнуто неброский наряд, которым она словно заявляла об отсутствии тщеславия и о наличии такта. Но теперь, решив заговорить, она держалась куда увереннее, чем предполагал внешний вид.
– В Чили, – сказал Леоне. – Сантьяго находится в Чили, в Южной Америке. – Он возился со впечатляющей коллекцией пластинок, которая занимала половину стены (я умирал от зависти!).
Кьяра, которой не хотелось выглядеть ни дурочкой, ни невежей, особенно в присутствии кузена, заявила:
– Мне это прекрасно известно. Я имела в виду, что нам никогда не позволят отправиться в Южную Америку.
– Прости, а почему?
