– Потому что там полно немцев. Они все там попрятались.
– Это тебе дядя Джанни сказал? – пробормотал Леоне.
– А вот и нет, – возразила она, краснея.
– Да ладно, ему немцы везде чудятся, – объяснил Леоне. Он наконец-то нашел пластинку, которую искал, и уже доставал ее из конверта. – Когда папа купил “мерседес”, дядя с ним несколько месяцев не разговаривал.
– Видишь ли, Кьяра, – сказала Франческа тоном учительницы, – если бы ты не была заинтересованной стороной, а была дочкой нацистов, ты бы тоже стала нацисткой.
– Ты шутишь? – возмутилась кузина. – Да как ты смеешь? Почему ты всегда говоришь дикие, обидные вещи?
– Не кипятись! Я же не назвала тебя нацисткой.
– А то.
– Тебе всегда хочется услышать от других, что такое хорошо и что такое плохо. Родись ты в нацистской семье, ты бы была ярой нацисткой.
В словах Франчески не было ни ненависти, ни насмешки, она как будто не осознавала, что подобное объяснение делает ее высказывание еще оскорбительнее.
– Ладно, Франчи, кончай. – Терпение Леоне иссякло.
– Точно, кончай, – повторила за ним Кьяра, которая с трудом следила за логическими построениями кузины. Казалось, ей не терпится развести брата и сестру по разные стороны.
Тогда-то я и заметил то, что в самом общем виде можно определить как “крепкий союз” между братом и сестрой. Прочел это во взгляде, который Леоне бросил на Франческу и на который она мгновенно ответила. В каком-то смысле речь шла о единстве душ – близости, которую я ожидал найти в этом доме с самого начала и которую никто, даже дурашливый Джанни Сачердоти, не сумел мне подарить. Честно говоря, я впервые ощутил это, когда появилась тетя Туллия, когда я увидел, как Леоне набросился на сестру с расспросами, успели ли они с матерью заехать в какое-то место и повидаться с какой-то далекой родственницей. Слушая тогда их болтовню, я вдруг подумал, что понимаю, какие отношения связывают брата и сестру: его настойчивые расспросы, ее сардонические, многозначительные улыбки были частью домашнего церемониала, теплого и непонятного чужим, – лучшей защиты от любопытных.
На сей же раз я увидел, что их взгляды говорят о полном взаимопонимании, и это нельзя недооценивать. Так проявлялась привычка быть рядом, привязанность, которая гасит любые споры, смягчает противоречия. Я часто завидовал тем, у кого были братья или сестры. Но лишь теперь я осознал эмоциональные последствия подобного союза, то, насколько он защищает. Несмотря на юный возраст, по ним было видно, что они прожили всю жизнь рядом и что, как сказала бы Джордж Элиот, только что вышли за золотые врата детства.
Удивительно, что в остальном у них было мало общего. Словно природа, раздавая таланты, как в библейской притче, одарила старшего сумрачной красотой, а младшую – независимостью суждений. Он был слишком рослым, она – недостаточно высокой. В то же время нельзя было назвать Леоне глуповатым, а Франческу – некрасивой, хотя ему не светило стать нобелевским лауреатом, а ей – претендовать на звание “Мисс Вселенная”. Они дополняли друг друга, держались вместе, были непохожи, но ценили друг друга. Они отлично смотрелись рядом, и я подумал, что моя Туллия и дядя Боб неплохо потрудились.
– Пусть везет куда хочет, – сказал Леоне. – Главное, чтобы он не использовал нас как прикрытие для беготни по бабам.
– Ты с ума сошел? – возмутилась Кьяра, но было понятно, что она ничуть не сердится – наоборот, ее это забавляет.
– Да ладно, не прикидывайся пуританкой. Нам всем прекрасно известно, на чем помешан наш шалунишка.
– И на чем же? Что ты имеешь в виду?
– На бабах. И на том, что у них между ног.
– Что ты несешь? – снова рассердилась Кьяра, на этот раз по-настоящему.
А я-то полагал, что непристойности звучат только в мужской компании, среди своих. Я бы никогда не осмелился употребить столь откровенные выражения в разговоре с одноклассницей. Но здесь это, очевидно, было позволено. Здесь можно было обсуждать вообще все. Забыв про табу, говорить все как есть. Я еле сдержался, чтобы не покраснеть, когда дядя Джанни мечтательно описывал “шикарных телок”, которых, по его словам, в Израиле хоть отбавляй.
Леоне, мгновенно перевоплотившись в Лепорелло, несмотря на протесты сестры и кузины и на мою напускную скромность, взялся перелистывать каталог побед старого профессора Сачердоти: пестрый гинекей, где были представительницы самых разных сословий – судьи, ассистентки, студентки, жены друзей и даже официантка из Клуба гребцов[20].
– Даниела?
– Старик любит свежую плоть.
– Фу, какая гадость!
Не разделяя до конца возмущение Кьяры, я с трудом представлял, как этот холеный господин, казавшийся мне древним старцем, увивается вокруг девчонок чуть старше меня. Меня смущало противоречие, омрачавшее годы эротического ученичества. Хотя я знал, что сексом в основном занимаются взрослые, мне с трудом верилось, что все знакомые мне взрослые (от родителей до учителей) обладали сексуальным опытом, сравнимым с опытом Чиччолины или Рона Джереми.
– А ты куда бы поехал?
