Поэтому я искренне удивился настойчивости, с какой кузены уговаривали меня сыграть. Впрочем, просьба исполнить песню Элвиса прозвучала как приглашение на свадьбу, куда я и не мечтал попасть. Я был слишком благодарен и неопытен, чтобы отказаться. Чтобы сделать приятное Леоне, я заиграл
После долгих раздумий я решил, что фильмы Элвиса – дребедень для девчонок, оскорбление рок-н-ролла. На самом деле, когда их показывали по телевизору, я старался их не пропускать, а поскольку в груди каждого рокера бьется нежное сердце, не мог дождаться, пока мой герой, залитый лунным светом, притворяясь, будто играет на гитаре (что тоже меня бесило), запоет одну из своих серенад: стоило ему приоткрыть рот и издать райскую горловую трель, как глаза очередной старлетки начинали блестеть (мои, если честно, тоже).
Вот, значит, как чувствовал себя Элвис в такие мгновения? Так же, как чувствовал себя я, когда запел. Скажи еще раз, что я лузер, милейшая Кьяра Сачердоти!
Эндорфин, выделившийся благодаря надежде раз и навсегда избавиться от ярлыка лузера, оказался столь мощным галлюциногеном, что я решил: его действие уже не закончится. Прощай, застенчивость! Прощай, скованность! Отныне я буду жить как на сцене, а значит, все остальные – особенно остальные женского пола – станут свидетелями моего солипсистского триумфа. Пока одобрение слушателей сжимало меня мягким бархатом в горячих объятиях, я даже не задумывался о том, какие романтические дивиденды принесет мне успех. Удовольствие от выступления было столь благородным и нематериальным, что его было достаточно. Одно могло его омрачить: когда чары рассеются, я вновь превращусь в безликого, ничем не примечательного человека. Впрочем, сейчас даже этот страх казался далеким и смутным. Думать об этом не хотелось. Прошлое не причиняло боли, будущее не сулило угрозы. Я по уши погрузился в полноводное, бьющее через край настоящее. Что дурного в желании до последней капли насладиться купанием в том, что совсем далеко от реальной жизни? Свершившаяся революция радовала меня куда больше, чем то, что за один день я осознал себя евреем.
Вот такая у меня
Я красавец? Куда там. Хотя отчего бы и нет? В конце концов, оказалось, что дом Сачердоти – подходящее место, чтобы расстаться со всем, во что я свято верил, даже с привычным, давно сложившимся представлением о красоте.
Возьмем Франческу. Чтобы лучше слышать, она подалась ко мне и нависла над гитарой, словно доброе божество. Вдобавок она сняла очки. Избавившись от толстых стекол, глаза не только стали больше, но и загорелись, доказывая, что их владелица умеет глубоко чувствовать, сопереживать; взглянешь в такие глаза – и пропал. Тик словно отбивал ритм восхищенного удивления. Стоило снять с носа нелепую оправу, чтобы негромкая, скромная красота Франчески одержала победу над показной, подчеркнутой красотой кузины. Вот уж никогда не подумал бы, что душевное тепло, ум и любознательность настолько сексуальны, а равнодушие, глупость и цинизм делают человека бледным пятном.
Раньше или позже все мы начинаем подозревать, что родители делают это нарочно. Что их тайная цель, то, что их объединяет, – испортить немногочисленные важные мгновения, которые дарит нам жизнь. Словно суровый педагогический долг вынуждает их показывать нам, сколь обманчиво счастье, к которому мы наивно стремимся.
Я сидел в машине сзади, еще поглощенный картинами вечера у Сачердоти, от которых голова шла кругом; наконец-то поборов сомнения и неуверенность в себе, я лелеял самое сладостное воспоминание – о моем триумфе, как вдруг мои мучители решили, что я достаточно повеселился и пора испортить мне праздник.
Еще во время утомительного прощания с родственниками я заметил, что за мое короткое отсутствие настроение родителей изменилось на противоположное – словно кто-то в насмешку проклял их, не позволяя радоваться в унисон: если ему было хорошо, она была вынуждена страдать; если она улыбалась и вела себя непринужденно, он мрачнел. Они словно были обречены вечно меняться ролями и не могли избавиться от заклятия, при первой же возможности перебрасывая друг другу отравленный мяч скверного настроения.
Лишь колдовством объяснялось то, что, оставив отца в углу приходить в себя после горького унижения, я обнаружил его занятым сердечной беседой с дядей Джанни и размахивающим руками. А мама, которая еще несколько минут назад была на удивление раскованна и смеялась над шутками дяденьки с кисточками, сейчас стояла с понурым видом у лифта, и ей явно не терпелось улизнуть.
