Зато каждый предмет волшебно и откровенно рассказывал о личной жизни юной девушки. Ничего непристойного, ни в коем случае, но чувствовалось, что это личное пространство, куда другим вход заказан, поэтому меня охватило волнение: похудевший за десять дней тюбик зубной пасты, коробочка для контактных линз, флакончик одеколона, крем
Я охотно разделся. И еще с большей охотой залез под душ и наконец-то опорожнил мочевой пузырь.
Впрочем, единственным моим желанием было слить до конца горячую воду – лишь бы отомстить за холодный душ, который я принимал последние десять дней, за проведенное на пляже невеселое утро, за дурацкие проповеди дяди Джанни, за отвратительный запах смерти в спальне Литл Энджи. К сожалению, жажда возмездия оказалась слабовата для неиссякаемых водных ресурсов шикарного манхэттенского отеля. В отместку я обильно опрыскал подмышки дезодорантом для аллергиков. Ханжество не позволило предстать перед хозяйкой номера в ее халате, как сделал бы настоящий Сачердоти. Пришлось одеться.
Я вышел вовремя, сказала Франческа: еще немного, и она бы вызвала полицию.
Солнце окончательно зашло, унеся с собой мой последний день в Америке. Франческа, которая по-прежнему сидела на постели, но теперь скрестив ноги перед тележкой с типичной гостиничной посудой, к которой я с того дня питаю слабость, одной рукой велела мне придвинуть кресло, а другой приподняла металлическую крышку: вуаля – тосты с начинкой, картошка и луковые кольца.
– Недурно! – воскликнула она с довольным видом. – Но у тебя больше картошки.
– Угощайся, Франчи!
Она откровенно рассказала мне о родителях. Похвасталась, что у них с отцом много общего. Нарисовала его портрет, вполне совпадавший с моим впечатлением: терпеливый, с чувством юмора, созерцательный. А
Франческа рассказала, что Туллия питала слабость к Леоне, ведь он был бекор[47]. Я поинтересовался, почему она так думает. Она ответила, что неоднократно в этом убеждалась. Я спросил, обидно ли ей. Она ответила: так уж устроена мама. Мужчины ей нравятся больше, чем женщины. “Не могу ее осуждать”.
В очередной раз я позавидовал честности и стоицизму, на которые была способна Франческа. Одним небесам известно, мечтал ли я иметь настолько ясное представление о собственных родителях и проявлять к ним подобное понимание.
Я осознал это, когда она спросила об отце и я ответил – возможно, желая не отставать от нее, – что это человек, с которым мне лучше всего на свете.
Точно, согласилась она, он показался ей интересным. И прибавила, что только необычный человек мог завоевать любовь (она так и сказала) такой женщины, как тетя Габриелла.
Я взглянул на нее сурово. Помимо того, что сводить историю родителей к чистой романтике казалось мне совершенно нелепым, откуда ей было известно, что за женщина моя мать?
Догадавшись, что я в недоумении, она поспешила объяснить:
– Что тебе сказать? Я знаю, это твоя мама и все такое, а я ее видела всего один раз, точнее – два… Но знаешь, для меня, для нас, она легенда. Я серьезно. Хочешь, считай меня чокнутой, но это так. Когда я столкнулась с ней на бабушкиных похоронах, я просто обалдела. Мне о ней все известно. Бабушка все время о ней рассказывала. Говорила, что Габриеллина – единственная, кто давал ей отпор…
С одной стороны, было странно, что знаменитая тетя Нора, дьявольский призрак, который на протяжении месяцев терзал мое воображение, для Франчески был просто “бабушкой”; с другой – мне казалось диким, что такой человек, как мама – степенная, уравновешенная, дотошная, непогрешимая, одновременно строгая и легкомысленная, – для кого-то (кто при этом видел ее всего пару раз) могла стать примером или… как она выразилась? Легендой. Даже самые преданные мамины ученики не дали бы ей столь восторженной оценки.
– В каком смысле дать отпор?
Похоже, бабушка считала ее исключительно одаренной.
– Она показывала нам ее школьные табели с отличными оценками и говорила, что, захоти Габриелла, она бы добилась чего угодно.
А вышло иначе – я попытался прочесть недобрые мысли тети Норы, о которых Франческа умалчивала: все, чего добилась мама, – вышла за отца и произвела на свет меня. Обычная глупая домохозяйка добивается куда большего.
Тем не менее бабушка переживала из-за того, что отношения с любимицей испортились, из-за того, что она не сумела сгладить дурацкие противоречия. Она считала это главным промахом и самой тяжелой бедой в старости.
Кто потерпел неудачу? Мама или их отношения с бабушкой? То, что Нора так и не сумела зарыть топор войны, или непроходящая обида племянницы?
