В очередной раз я почувствовал унижение при мысли, что вопросы, которые бередили мне душу и ранили – и которые от меня долго скрывали, – в доме Сачердоти давно обсудили, всем без стеснения перемыли косточки.
Я спрашивал себя: а что, если мама, незаметно для меня самого, своим поведением – лишь внешне суровым? лишь отчасти ироничным? – сделала и меня приверженцем мафиозного культа скрытности; этим ли объясняется, почему всякое слово моей кузины, всякое новое откровение приводили меня в такую растерянность, что воспринимались как оскорбление.
– Можно тебя кое о чем попросить? – сказала Франческа, помрачнев.
– Конечно.
– Не называй меня Франчи, ладно? Прости, дело не в тебе. Ты ни при чем, но я не люблю, когда меня так называют. Зови как угодно, хоть Дженовеффой, если тебе нравится, но только прошу, прошу – все что угодно, только не Франчи.
Что поразило меня сильнее? Странная просьба, то, что ее породило, или то, каким тоном Франческа ее произнесла? Я не знал. На самом деле, войдя в номер, я начал звать ее уменьшительным именем, как звали все (брат, дядя и даже доходяга Литл Энджи). И на самом деле, прежде я не осмеливался обращаться к ней столь фамильярно. Зачем я это сделал? В те годы сказали бы: чтобы выглядеть крутым. Признаюсь, подобное поведение мне не шло. Или это была попытка почувствовать себя частью семьи. Что бы мной ни двигало, теперь я понимал, что излишняя вольность оказалась ошибкой: во-первых, потому что она не прошла незамеченной; во-вторых, потому что, видимо, Франческу это настолько раздражало, что она попросила меня так не делать. Снова я спросил себя, имею ли право обижаться. В каком-то смысле да. Сейчас, когда мы сидели напротив друг друга, одни, в гостиничном номере, и были как никогда близки, она одергивала меня, отстранялась с решительностью, которой я за ней не замечал. Все могли звать ее Франчи, я – нет.
Впрочем, если задуматься, можно было повернуть это в свою пользу. Поскольку она дорожила мною больше, чем остальными, она ожидала от меня иного поведения. Ей не нравилось уменьшительное имя, и она знала, что такой любезный молодой человек, как я, не станет настаивать.
Что ни говори, это выглядело чудно. Я наблюдал, как она терпит упреки дяди и насмешки брата с редким стоицизмом, а теперь весь этот сыр-бор из-за имени. Почему она терпеть не могла, когда ее называли Франчи? Почему ненавидела халаты? Почему не могла не дочитать главу? Почему говорила о моей маме так, как я мог бы говорить о Человеке-пауке?
Тут телефон принес нам добрые вести из больницы. Литл Энджи отделался промыванием желудка. Тем временем Леоне сел в такси и вернулся на базу. Меня же дядя просил не двигаться с места. Хватит с него чрезвычайных ситуаций. Еще недоставало, чтобы я в этот час отправился на прогулку. Поскольку сам он, вероятно, останется у изголовья Литл Энджи, лучше мне переночевать в его номере. Он уже позвонил в отель и все объяснил. Нил – консьерж, которому дядя позолотил ручку, – ждал меня внизу с ключом.
– А чемодан?
– Завтра сложишь, – успокоила меня Франческа.
– Да, но мне это не нравится, – соврал я.
– Может, пройдемся?
– В такой час?
– А сколько времени?
– Не знаю, одиннадцать с чем-то.
– Разве это поздно? Что с нами может случиться?
– Но дядя…
– Он же не наш раввин.
Франческа сказала, что в нескольких кварталах от отеля было одно местечко,
– Слушай, я целый день просидела взаперти… – Она замолчала, затем продолжила: – Я очень хочу съесть десерт. А ты? Мы заслужили. Нельзя позволять этому дураку Энджи испортить нам последнюю ночь.
Спустя несколько минут она появилась из ванной, уже без очков. На ней было летнее платье цвета грязного льда. Я впервые увидел ее в таком виде и решил, что этот
– Никогда не знаешь.
Выйти на улицу означало принять контрастный душ, только наоборот. Двери раздвинулись, и мы попали из полярной тундры в какие-то леса Амазонии. А ведь Нил нас предупреждал: сегодня самая душная ночь в году. Очевидно, он подсластил пилюлю: вне всякого сомнения, это была самая душная ночь за сто лет. По улицам бродили только нищие – все они ковыляли, как зомби. Знаменитые
