Школьная жизнь научила, что дела сердечные, даже самые искренние чувства, подчиняются суровым законам репутации. Ты можешь быть самой соблазнительной девчонкой в школе, но, если по какой-то причине этот факт не является общепризнанным, никто не обратит на тебя внимания и не воспримет всерьез.
К слову, это объясняло, почему я провел последние два триместра, вздыхая по Софии Каэтани, с которой ни разу не обмолвился и словом и которая, несмотря на почти ангельскую красоту, поначалу не произвела на меня особого впечатления. Постепенно и неизбежно преображавшая ее слава подействовала и на меня. Я даже решил, что на свете нет никого милее. Только совершенно невероятное создание могло подтолкнуть такого сосунка, как я – равнодушного к политике, не имевшего ясных идеалов, – выйти на демонстрацию против гнусных преступлений Израиля в отношении храброго народа Палестины.
– Знаешь, что я бы с ней сделал? – сказал Деметрио во время сидячей забастовки против израильского премьера Ицхака Шамира, проходившей прямо перед нашей школой.
Я знал, кого он имеет в виду: стоявшую на трибуне блондинку, которая, размахивая палестинским флагом, заводила толпу.
– Что? – спросил я, надеясь услышать весьма непристойный ответ.
– Я бы кончил ей прямо в лицо. По-моему, она из тех, кому такие игры нравятся.
– Те – это кто?
– Принцесса-пассионария, адская смесь.
А Франческа? Что бы сказал мой приятель о такой, как Франческа Сачердоти? Что бы он с ней сделал? Достойна она была попасть в одну из его мерзких порнографических фантазий или лучше было запереть ее в наказание в какой-нибудь убогой каморке?
В этом-то и было дело. Жаль, что нельзя было рассчитывать на Франческу. Порой она казалась красавицей, но чаще нет. Считать вслед за дядей Джанни, что во всем виноваты уродливые очки, превращавшие привлекательную девушку в невидимку, было некоторым упрощением и к тому же превращало яркую по характеру Франческу в пластмассовую куклу. Как не разделять раздражение дяди Джанни тем, что племянница за собой не ухаживает? На самом деле, казалось, будто Франческа старается скрыть все, что в ней было красивого, и показать то, что стоило затенить. Ее небрежность не имела ничего общего с небрежностью Софии Каэтани. Если у первой это было следствием равнодушия, у второй это был осознанный и действенный стилистический выбор.
И, поскольку сопровождавшие рукоблудство мечты были единственным пространством, где я давал волю фантазии, в последние дни я подверг Франческу суровым испытаниям. Результаты эксперимента оказались противоречивыми и даже разочаровывающими. Думая о ней так, как я неоднократно думал о ее матери и все чаще – о Софии Каэтани, я испытывал неловкость и угрызения совести. Словно заложенный в наших отношениях инцест не возбуждал, а, наоборот, останавливал. Или нерешенный вопрос с репутацией Франчески не позволял моей фантазии разгуляться.
Так почему же, когда она сидела рядом, когда о чем-то спрашивала, я чувствовал приятную щекотку? Во всем виновато тщеславие или в меня проникло нечто загадочное?
Меня покорили не отдельные, пусть и привлекательные черты – выразительные глаза, ровные зубки, осиная талия, пышное декольте, а свет, который, сама того не ведая, излучала Франческа, переливчатое сияние, которое рождали ее человеческие качества и которое подкреплялось чем-то столь же неуловимым: сочетанием ласковых манер и запаха кожи – одновременно резкого и ванильного, ароматного, как только что вытащенное из духовки печенье.
Почему до меня только сейчас дошло, что испортившее день на пляже кислое настроение было обусловлено отсутствием девушки, которая вызывала у меня смутные чувства и противоречивые впечатления? Кузины, которую я, возможно, вовсе не хотел увидеть в купальном костюме?
Я попросил служащую на ресепшн позвонить “мисс Сачердоти”. Франческа ответила после третьего звонка.
– Как, вы уже здесь? Мы же договаривались на девять?
Коротко рассказав о случившемся, я почувствовал, что она встревожена. Тогда я принялся ее успокаивать: не имея надежных доводов, выдал пару расплывчатых пожеланий. Нет, бежать к ним не нужно. Дядя Джанни велел ждать в отеле. Пусть не торопится, я найду, как убить время.
– Слушай, почему бы тебе не подняться? У них не холл, а морозилка. Я как раз собиралась что-нибудь заказать. Со вчерашнего вечера ничего не ела.
Я обнаружил ее в коридоре у двери более или менее в том же виде, что и за завтраком: белое поло, темно-синие бермуды. Босая, лохматая, на носу треклятые очки. Зато волосы, не собранные в ненавистный дяде Джанни пучок, мягко спадали на плечи.
И вновь я еле выдержал допрос с пристрастием, которому она подвергла меня в коридоре.
– Значит, с ним ничего страшного? Ты уверен?
Уверен я не был, но предполагал.
– Бедняжка. У него такая депрессия.
– Ты даже не представляешь, что у него был за видок.
Вернувшись в номер, Франческа сняла очки и протерла их краешком простыни; потом уселась на кровать, прислонилась к спинке и продемонстрировала, что глазной тик может быть весьма загадочным и волнующим.
– Черт, что же это такое… – вздохнула она.
