– Ну что за балаган! Я же ему говорил! – посетовал дядя Джанни, входя в квартиру. – Ребята, я же просил помочь Анджелино убраться.
Дверь в спальню была закрыта, а мне срочно понадобилось в туалет. Постучал – тишина. Вошел. Литл Энджи лежал на постели, по-прежнему одетый для поездки на море, словно последние семь часов своей бессмысленной жизни провел на пляже. Воняло горячим пивом, марихуаной, грязными носками.
– Не человек, а тридцать три несчастья, – вздохнул дядя Джанни. – Ну-ка, разбуди его.
Я положил руку на плечо Литл Энджи и слегка потряс – увы, тот не подавал признаков жизни.
Дядя Джанни тоже попробовал его разбудить. Ноль реакции. Поднес палец к его ноздрям.
– Дышит.
Набирая номер неотложки, дядя сказал Леоне спуститься на улицу и ждать врачей, мне же он велел продолжать трясти Литл Энджи: нужно было привести его в чувство. С тем же уверенным видом многоопытного человека (в конце концов, он был знаменитым адвокатом по уголовным делам) дядя принялся осматривать грязную дыру. Проверил все блистерные упаковки с лекарствами. Вылил содержимое полупустых железных банок в раковину. На всякий случай выкинул в унитаз найденную в ящике марихуану. Все это время он ругался:
– Вот идиот! Разве можно быть таким идиотом! Я ему покажу Будду!
Через четверть часа ворвались три фельдшера разного цвета кожи в сопровождении Леоне, затем все отправились в больницу. Кроме меня: меня послали в отель рассказать обо всем Франческе. Прежде чем расстаться со мной, дядя Джанни строго-настрого приказал ждать его в отеле и никуда не ходить. Как только получится, он нам позвонит. Договорились?
Мгновение спустя я уже был в метро – в это время, в самый час пик, лучше было туда не спускаться.
А вдруг Литл Энджи умер? Разве подобный вопрос не должен был повергнуть меня в ужас? Тогда почему же мне было все равно? Куда подевался сопляк, с раннего детства одержимый мыслями о смерти? Где его хваленое доброе сердце? Куда исчезла привязанность к Литл Энджи? Никаких высоких чувств, никакой жалости, мне только дико хотелось поссать. Наверное, именно тогда я открыл, что смерть не столь уж многих людей способна нас потрясти. Впрочем, чем бы ни кончилось дело, с завтрашнего дня я его уже никогда не увижу. Зачем переживать?
Дядя Джанни обещал, что в последний вечер мы пойдем в “Устричный бар”. Единственное, о чем я сожалел, – о коктейле из креветок и лобстера, который мне посулили и о котором, видимо, следовало забыть. Вот облом. Я проклинал ненасытного Литл Энджи, злоупотреблявшего веществами, которые, вероятно, и довели его до подобного состояния.
С другой стороны, в кои-то веки я не находил причин упрекать себя в бесчувственности. Они, Сачердоти, сами открыли мне радости гедонизма, от которых я теперь не мог отказаться, тем паче долго их предвкушая. Дядя Джанни вырвал меня из душного родительского мирка и увез в страну, где стремление к земному счастью является конституциональным правом.
По крайней мере, – утешал я себя, выбираясь на свет из катакомб подземки в нескольких кварталах от отеля, – проведу время с Франческой.
Она действительно назвала меня гением? Или дядя ловко исказил ее мысль? Как же трудно пробираться сквозь гиперболы дяди Джанни, расшифровывать их.
Надо признать, до сих пор ни одна девушка не относилась ко мне со столь искренней симпатией. В любом случае я не вполне понимал, какого рода интерес она ко мне испытывала. С другой стороны, у меня не было оснований сомневаться в силе ее чувств. В первые дни, заметив, что за завтраком она старается сесть рядом со мной, не упускает случая ко мне обратиться, я решил было, что она издевается. Подобные подозрения опирались на опыт. Мои одноклассницы часто так прикалывались: выбирали очередного нелепого простофилю, делали вид, что он им интересен, а когда он втюривался, оставляли его ни с чем, на потеху толпе и терзающим несчастную жертву демонам. Хоть я и был недоверчивым, подобное объяснение я все-таки исключал. И не потому, что в глубине души не боялся оказаться потенциальной жертвой злых шуток, а потому, что твердо знал: Франческа не такая.
Впрочем, я не питал иллюзий. Напротив, патологическая неспособность к самообману подталкивала рассматривать чувства Франчески как проявление любопытства с немалой долей снисходительности – это типично для богатых и умных женщин с причудами. Вероятно, я был чем-то не слишком значимым, но необычным, что привлекало ее внимание. Новой игрушкой, с которой можно было вдоволь наиграться. Ей явно нравилось со мной разговаривать, она этого не скрывала, и реши я разыграть свою партию… Реши я разыграть свою партию,
В этом месте тропа моих мыслей неожиданно обрывалась, передо мной вырастал густой лес сомнений: не имея оснований сомневаться в ее искренней симпатии ко мне, я вынужден был спросить себя, что же я чувствую к ней, и, не ходя вокруг да около, решить, достойна ли Франческа Сачердоти моего внимания и в какой степени.
