Кто виноват полностью

Неизвестно почему, живой портрет той девушки, внешне совершенно не совпадавший с навязанным мне мамой образом жизни, неожиданно много раскрывал мне о ней. На первый взгляд, о маме можно было сказать все что угодно, но назвать ее бунтаркой, горячей головой – нет. Напротив, никто с таким бесстрастием и авторитетностью не воплощал власть. Тем не менее, как я замечал и раньше, в ней было некое беспокойство, нетерпение, анархия. Словно что-то надломилось, какое-то противоречие не было снято, рана не залечена. Это объясняет, почему в отношении некоторых вещей она была крайне требовательна, а в отношении других (особенно когда речь шла о свободомыслии) охотно проявляла толерантность. Внезапно ее характер, на который я из своего далекого далека взглянул по-новому, стал мне понятнее: после смерти родителей, после того как ее великодушно приняла тетя Нора, мама, решая, каким человеком стать, сделала труднейший выбор – бросила в нескольких метрах от алтаря суженого (богатого, еврея, безумно влюбленного) и сбежала с таким оригиналом, как мой отец, который тоже по-своему был мечтателем, идеалистом и апатридом, но без гроша и, к сожалению, необрезанным.

Оказалось, что мы забыли попросить Нила оставить нам ключи от номера дяди Джанни. Его смена закончилась, а о моем существовании никого не поставили в известность.

– Если обещаешь вести себя хорошо, можешь устроиться у меня в кресле.

Слова Франчески прозвучали ехидно; это было похоже на острословие старшего братца. По сравнению со спальным мешком, в котором я провел прошлые ночи, обитое сукном кресло казалось сказочной кроватью с балдахином, которую освежал зефир современного кондиционера. Кому охота снова нырять в леса Амазонии, чтобы вернуться домой?

Номер оказался убран, горел рассеянный свет. Заправленную и готовую к использованию постель украшала пара итальянских шоколадных конфет. Видимо, в подобных отелях так было принято.

– Не спрашиваю, не желаешь ли ты опять принять душ. Зная тебя, боюсь, что больше я тебя не увижу.

– Умираю от усталости, – сказал я, притворившись, что не расслышал.

Когда спустя несколько минут она вышла из ванной, на ней была ночная рубашка, если можно назвать так бесформенную футболку, едва доходившую до колен. Волосы опять собраны в монашеский пучок. Она пробежала к кровати и юркнула под одеяло, чтобы как можно меньше демонстрировать нелепое неглиже, худые белые икры и розовые пятки. При всем при том бежала она не настолько быстро, чтобы я не успел заметить: ноги у нее не совсем прямые, а над худыми коленками валиком нависает жир.

Она погасила светильник и пробормотала: “Спокойной ночи”, любезно добавив мое имя и фамилию.

Подобно вьющимся растениям, которые с приходом ночной прохлады оживают, щекоча ноздри сладострастными ароматами, так и Франческа, когда погас свет, в силу волшебного физиологического механизма и уж точно вопреки своей воле начала издавать характерный аромат, одновременно резкий и ванильный.

При мысли о том, что все подходит к концу, что фильм о самой бурной ночи в моей жизни завершается[53], по экрану бегут финальные титры, а вместе с ними затухают споры и мечты о благополучии, я чувствовал себя как рокер, который многие годы играл на разогреве, наконец-то добился успеха, и тут доктор объявляет ему смертный приговор. Так и мои усталые мысли толпились перед знакомой чащей, где царила неопределенность.

– Ты правда устал? – спросила Франческа, нарушая непривычную торжественность темноты, а я наконец-то понял, почему в американских фильмах на заднем плане всегда звучит пожарная сирена.

– А ты нет?

– Совсем не устала. Но не буду тебе мешать.

– Ты не мешаешь.

– Ну ладно… О чем ты думал?

Я ответил, что думал о Рики Нельсоне.

– О ком?

Об одном из любимых певцов моего отца, кумире подростков конца пятидесятых. Он умер в пожаре, который начался в кабине его частного джета, когда там курили травку.

– Tout se tient[54], — отозвалась она. – Вот видишь, тебя интересуют только курение и мертвецы. На самом деле ты тоже не хочешь спать, но отказываешься в этом признаться.

– Я не засыпаю без музыки.

– А еще говоришь, что у меня закидоны.

– Мне нужен плеер.

– Смотри, какая крутая игрушка. Вчера обнаружила.

Сначала она включила светильник, потом радио – громадный деревянный Pioneer, встроенный в стену над тумбочкой. Мало что на свете зачаровывало меня, как ее движения – резкие, быстрые, как хлопанье век.

– Радиостанция, целиком посвященная “Битлз”. Оригинальные версии и каверы.

Какая цивилизованная нация, какая чудесная страна! – ликовал я, пока вокруг разливалась медленная версия If I Fell в исполнении пары женских голосов. В подобной аранжировке песня стала похожа на обычную балладу, но какая разница.

– Признайся, крутая штука! – Франческа была явно горда собой.

Я не нашел ничего лучше, чем долго и со знанием разглагольствовать о том, как смело Пол и Джон гармонизировали мелодии.

– Окей, профессор, я не это хотела услышать.

– А что?

– Что это крутая штука.

– Окей, это крутая штука. Признаю.

– Ага, молодец. Что еще ты признаешь?