– Конечно, понимаю. Ты потрясен, думаешь о другом. Все правильно. Но если тебе не хочется говорить об отце, если ты думаешь о матери – все правильно, так и должно быть в нынешней ситуации, – что ж, давай поговорим о ней.
– Что вы хотите знать?
– Когда ты вернулся домой, ты рассказал ей об отце?
– Нет.
– Почему?
– Мы с ней мало разговариваем.
– Ты хочешь убедить меня, что вы настолько мало общаетесь, что ты не почувствовал необходимости сообщить, что отец околачивается возле дома?
– Я вас ни в чем не хочу убедить! – От ярости я почти кричал. – И мой отец нигде не околачивался.
– Ладно, ладно, как хочешь. Дело не в этом. Просто я не понимаю, почему ты промолчал, мой мальчик. А мне надо это понять. Грустно в этом признаваться, но мне платят за то, чтобы я понимал.
– А мне нужно в туалет, и мне никто ни за что не платит.
– Минуточку, давай закончим это дело и потом оба пойдем освежимся, обещаю. Только объясни мне, пожалуйста, почему же ты ей ничего не сказал об отце?
– Повторяю: мы мало разговариваем. И к тому же…
– К тому же?
– Я был на нее обижен.
– Почему?
– Не знаю. Я ей нагрубил.
– Когда?
– До того, как вышел из дома.
– Прежде чем пойти за мороженым, прежде чем встретить отца, ты ей нагрубил?
– Точно.
– Сначала ты ей грубишь, потом обижаешься. – Он невольно улыбнулся. – Ничего плохого в этом нет. Мой сын тоже периодически обижается и грубит моей жене. Так уж устроены дети, особенно мальчики. С определенного возраста они начинают обижаться и грубить. Что, конечно, неприятно. Но это их законное право. Неловкая попытка стать независимыми. Не расстраивайся, ты не должен себя винить.
– А я и не виню, – рявкнул я.
Я действительно не был уверен, можно ли назвать то, что я чувствовал, то, от чего перехватывало дыхание, чувством вины. Я, никудышный сын, за всю свою жизнь не был настолько болезненно связан с судьбой своих родителей. С той минуты, когда я услышал душераздирающий вопль отца, увидел, как он рванулся на балкон, меня терзали мучительные электрические разряды и руки-ноги надолго немели; как будто кровеносные сосуды наполнились наркотиками и ядом. Мысль о том, что этот человек благодаря сверхспособностям понял, что это за токсины, угадал, какие они имеют убийственные последствия, окончательно загнала меня в угол, я догадался, в какую адскую игру меня втянули.
– Правильно. Ты не должен чувствовать себя виноватым. Но ты мне еще не объяснил, почему вы поссорились.
– Мы не ссорились.
– Тогда почему ты ей нагрубил?
– Откуда я знаю? Взял и нагрубил.
Прибавить к этому всего один слог означало ступить на минное поле правды. Какая мне была выгода признаваться, что я накинулся на первого и единственного человека, который оказался рядом? Подобное объяснение повлекло бы за собой много других – неприятных, уводящих в сторону. Чего стоил один только сюжет третьесортной
В общем, лучше было молчать. Тем паче, что среди свистопляски шумных и бессвязных мыслей все ярче выделялась одна по-настоящему опасная: подозрение, что то, как я обошелся с мамой прежде, чем отправиться спать, словом, показная сыновья неблагодарность дала ей предлог – а также дала толчок и нужную смелость – покончить со всем этим. По сути, потребовалось немного – прыгнуть в пустоту, – чтобы избавиться от неотступных мыслей о поражении и вывести своего удрученного отпрыска из убийственного домашнего
– Тем не менее, полагаю, ты не должен взваливать на себя вину, – сказал он, вновь проявляя поразительные телепатические способности. – Мы же здесь не для того, чтобы решать, кто прав и кто виноват, верно?
Вот именно, я уже начал терять терпение. Я до сих пор так и не понял, зачем мы здесь и о чем беседуем.
– Я понимаю, что ты устал, растерян, что у тебя больше нет сил, но уверяю тебя: это поможет.
– Поможет чему?
– Все прояснить. Не знаю, как ты, а мы до сих пор ничегошеньки не поняли.
– Что нужно понять?
