Обсуждать подробности было бы теперь глупо. Важна была только рамка. История, которая касалась меня, которая была больше меня, важнее меня, целиком помещалась в эту священную рамку. Не учитывать ее означало бы запутаться и не увидеть сути дела. Если бы к религии не относились настолько серьезно – более того, если бы ее и вовсе не принимали во внимание, мир стал бы не только проще, но и намного лучше. Если бы иудаизм не выдержал все атаки Истории и исчез, как до него исчезли не менее живописные пантеистические религии, мои дедушка с бабушкой, как и мама, не ощущали бы потребности от него дистанцироваться. Потеряй иудаизм особый вес, связанный с идеей избранности и со страхом, тете Норе не пришлось бы отрекаться от мамы. Если бы иудаизм не воспринимался как зов леса, которому невозможно противиться, мама не ощущала бы потребности восстановить отношения с Сачердоти, забыть о многолетнем раздоре, мечтать о жизни, непохожей на ту, которую она вела последние десятилетия. Если бы евреи, одержимые своим еврейством, не вбили себе в голову, что нужно колонизировать земли, на которые они (скажем честно) не имели никакого законного права, если бы они их не захватили с присущим евреям упорством, сейчас бы Франческа не бредила алией, а наверняка нашла бы более приятный способ меня развлечь.
К несчастью, все сложилось иначе. Мне хотелось обнять ее, поцеловать, трахнуть. Но я мог только выслушивать ее доводы, которые, если честно, меня мало интересовали.
– Хочешь, называй это глупостями. Изображай из себя циника, если нравится. Но знай, что для меня это важно.
Она сказала это печально, но без особой досады. Со снисхождением, которое меня еще больше взбесило. Господи, до чего же мне хотелось обидеть ее, вызвать ее негодование. Она прибавила, что ей жаль слышать такое, что она ожидала подобного отношения от кого угодно, только не от меня.
– Во мне есть что-то особенное? – спросил я с сарказмом.
– Тебе это прекрасно известно.
Она объяснила, что никогда не встречала такого, как я. Что встреча со мной – самое замечательное и интересное событие, которое произошло с ней за последнее время. Что я нежный, воспитанный, любопытный, остроумный. Мужчины ее семьи не такие. Не говоря уже обо всех остальных – приятелях, одноклассниках: они недостойны чистить мне обувь. Я умею слушать. Понимаю шутки. Никого не осуждаю… Что же до нее, она даже не представляет, как бы чувствовала себя на моем месте. А я стоически выдерживаю очередное балаганное представление: игрушечные похороны, где все фигурки из папье-маше! На моем месте она бы закатила громкую сцену. А я – ничего, веду себя как ни в чем не бывало. Какая выдержка. Пожимать руку незнакомым, улыбаться, не стоять с сердитым видом, есть отвратительные угощения. Как мне это удается?
– Раз уж я настолько особенный, – перебил ее я и, воспользовавшись тем, что она уселась рядом, положил ей руку на колено.
Она снова отстранилась, но на этот раз нерешительно, словно готовая капитулировать.
Если присмотреться, в одеянии, в которое она меня облачила, не было ничего привлекательного, как в портрете, который она неосторожно набросала, не было ничего мужественного. Я выглядел то ли как евнух, то ли как тибетский монах. Типичный гомик, который дружит с женщинами. Я умею слушать? Понимать? Прощать? Нет, моя дорогая, я умею кое-что получше. Но чтобы это доказать, мне нужна твоя помощь. Пора выложить тузы. Так вот, ради старого, милого, негигиеничного петтинга я был готов на все, даже изобразить из себя жертву!
Вспоминая лихорадочное, животное, непреодолимое желание, которое захватило меня в то мгновение, я думаю о словах Кэнкохоси, японского монаха тринадцатого века: “Даже огромного слона можно крепко привязать веревкой, свитой из женских волос”. Надо сказать, что в моей тесной лицейской компании спустя почти тысячу лет использовали похожее уподобление, хотя сравниваемые нами предметы (запряженные быками повозки и волосы на лобке) были куда обыденнее и грубее. Впрочем, скажу в наше оправдание, что мы не были ни монахами, ни японцами.
Франческа, как обычно, прочтя мои мысли, опередила меня.
– Ты же знаешь, что мы разговаривали.
– Кто?
– Мы с твоей мамой. Разговаривали. Прости, что говорю тебе об этом. Наверное, не стоит.
– С моей мамой?
– Да, тем вечером. Никак не идет из головы. Я перезвонила, а тебя не было. Тогда я поговорила с ней. Наверняка она тебе передала…
– Она ничего не сказала, – соврал я, напрягшись. – Но при чем здесь она? Я не понимаю.
– При том, что я все время об этом думаю. А теперь, когда ты рядом, мне еще хуже.
– Хочешь, уйду. – Я притворился, что шучу.
