Костя перешел улицу вслед за ним. Теперь Хрусталь встал у деревянного бочонка, на котором вкривь и вкось были налеплены объявления и афиши. Афиши эти хватали прохожего за руку и волокли в кинематографы "Арс", общедоступный "Глаз" или в "Скиф" смотреть Гарри Пиля, Фербенкса и Мэри Пикфорд, Макса Линдера, на "мировой" фильм "Куртизанка на троне", на "Нищую Стамбула", на Рудольфо Валентино, лицо которого выглядывало из белых мазков туч, нацепленных волей художника на листья пальм, - лицо смуглое, с густыми бакенбардами, с косыми китайскими глазами под полами широкой шляпы. В черном галстуке звездой сиял бриллиант. Хрусталь залюбовался бриллиантом, представив, вероятно, сколько ночей можно провести под него, сколько сорвать "банков"...
Костя положил руку на его плечо и сказал негромко:
- Без шухера, Хрусталь!
Налетчик резко обернулся - сам высокий, узкоплечий, с бледным, точно замороженным, лицом. Когда первый раз они встретились, - а было это в летнюю жару, - лицо у него было тоже мертвенно-бледным, каким-то бескровным, с вялой кожей, с синеватыми губами. Вот он улыбнулся, тряхнул длинными патлами. Была у него привычка быстро моргать ресницами... Вот и сейчас поморгал, как бы сгоняя соринку, застрявшую под веком. Спросил негромко, с вкрадчивостью:
- Что хочешь взять с меня, гражданин сыщик?
- Одет, смотрю, шикарно, Хрусталь...
- А что, мне нельзя приодеться?
- На какие деньги?
Хрусталь переложил портфель из руки в руку, вздохнул и вдруг улыбнулся натянуто, как кому-то за спиной Кости:
- Нашел "кожу". Иду возле "Гоппа", гляжу - лежит портмоне. Мировая "киса". Нэпман потерял, наверное. Поднял я его, а то бы затоптали. Народ от холода ног не чует под собой, торопится. Ну, стал я кликать, мол, чья это "киса". А никто не отозвался, так и взял себе. На балчуке[1] приобрел вот одежонку, вольный я человек или нет?..
Он помрачнел, втянул голову в плечи, оглянулся по сторонам, на решетки церковного садика, как собираясь бежать туда, за деревья, окруженные уже по-зимнему валиками снега, облепленные черными комьями галочьих стай.
- Еще чего? Протокол, может, составишь?
- Куда путь держишь?
- А в баню. Вот и бельишко на толчке купил. А то "бекасы" заели. У нас на "Гоппе" разный народ ночует.
Он сам открыл портфель - и верно, белье, чистое, шелковое, прокурор, наверное, такого белья не носит.
- Уж не с посла ли какого?
- Может, и с посла, - согласился Хрусталь. - Только я не спрашивал у той тетехи на балчуке. Может, это у нее у самой-то "пуганое барахло"[2]. Но узнавать не мое дело...
Он покосился на Костю, добавил:
- Вероятие тут нужно...
Вероятие - было любимое слово питерского налетчика.
- Убили вчера человека на Овражьей улице. Не слышал? - спросил Костя, приглядываясь к светлым зрачкам своего собеседника, несущего "бекасов" в баню. Хрусталь оживился, даже придвинулся ближе, вытянул шею:
- И много взяли?
- Не знаю пока.
Хрусталь разинул рот, вот захохочет, но снова помрачнел, мотнул головой и уже угрюмо:
- На меня хошь положить?
- Около десяти вечера где был вчера?
Хрусталь воздел глаза к лику Рудольфо Валентино - хоть на колени сейчас. Ага, это он вспоминал.
- В "Гоппе"... Играли в карты. Могу точно выставить свидетелей.
Он посмотрел на Костю, поморгал - занервничал, значит. С чего бы?
- А не веришь, веди... Только потом извиняться будешь. Никогда еще сыщики не извинялись передо мной... Вот бы потешился.
- Ступай, - глухо проговорил Костя, - обойдемся и без извинений.
Хрусталь повернулся и медленно пошел через садик, все так же беспечно потряхивая портфелем. Нет, совсем как командированный из Винсиндиката или Главкожтреста.
Теперь Костя прибавил шаг по улице, похожей на узкий коридор, без крыши только. Торопливо бежали туда и сюда легковые, ломовые извозчики, редкие автомобили, пролетки.
- Эге-й, посторонись! - звучало то и дело. Слышались перебранка, а то возгласы приветствий, кто-то вскрикивал, шарахаясь от копыт несущейся лихо рысистой, свистели кнуты, метались петли вожжей, как арканы ковбоев в американском фильме. В конце улицы матово поблескивали осевшие глубоко на каменные плечи купола старинного монастыря, прорехи колоколен ловили низко плывущие над стенами белые подушечки облаков.
Толпа вокруг вдруг загустела - наступил обеденный час, и повысыпали роем конторщики, неся на Костю дух кабинетов.
