- Вам Советская власть дала амнистию. Верно, безработица. Но сейчас посылают людей на расчистку путей, на выгрузку и погрузку, по пятьсот человек ежедневно. Постоять в очереди на бирже, и в кармане - трудовые деньги...
- В домзаке я эти проповеди слыхал, - отозвался со смехом Хрусталь. Теперь вот в трактире...
- Что он к нам завалился, - закричал вдруг Ушков. - Шел бы своей дорогой. И на другом столе не растаял бы.
Костя посмотрел на Лимончика, ожидая ответа.
- Пусть меня назад отошлют, в Питер, к папе с мамой, - протянула она нараспев, покачалась, точно исполняла падеспань. Нагнулась через стол близко к лицу Кости, пахнуло резко табаком и духами, пивной горечью:
- Я благородных кровей, может.
Костя пообещал хмуро:
- Попадешься еще раз - вышлем дальше. Лес валить будешь.
- Я, может, замуж выйду за лекаря. Вот вам и лагеря, - засмеялась снова Лимончик, направляясь к двери из трактира.
- А вот я так отработал уже досыта, - сказал Хрусталь. - В Ямбурге, на родине, у купца, у зеленщика. Корзины ему таскал на базар. И в Петрограде - печатником. У меня профессия такая - печатник.
- Знаю я твое печатание, - ответил Костя. - Когда тебе было стоять за машиной, если имеешь восемь судимостей за грабежи, кражи, за побеги из "Крестов". Один с наружных работ, второй - из лазарета...
- Пришла ксива?
- Пришла, куда от нее денешься.
- Как от пупка своего, - прибавил Хрусталь. Он снял руку со спинки стула, запустил в карман, вытянул бутылку, заткнутую куском хлеба.
- Можешь шить нам дело, гражданин инспектор, а мы выпьем... Шесть гривен за перегонную бутылочку заплатил трудовых денег.
- Другая статья тебе будет, Хрусталь...
Сказав это, заметил, как помигал Хрусталь, как дернулся он невольно на стуле и тут же осклабился:
- Статей много, целая книга.
Подошел какой-то посетитель, увидев Хрусталя, шатнулся в сторону, а налетчик захохотал теперь с какой-то злостью. Налив самогон в стаканы, один поставил перед Ушковым, выкрикнул:
- Пей, Ушков. И не морщи лоб, а то вытащит инспектор кабур.
Он выпил, проследил, как бросил Ушков в рот содержимое стакана, проговорил:
- Дружок мой, Ушков. Два года назад докатился я до Москвы из Питера. В "коробочке" и встретились. "По блоку"[5] вместе уходили, только я - в Питер на отсидку, а он сюда.
- О делах говорили? - спросил Костя.
Хрусталь хмыкнул, пробормотал, качая головой:
- Веселый ты человек, дядя-сыщик, а с виду не скажешь, всегда строгий, деловой и ходовый человек...
Он отодвинул тарелку, поднялся, гремя стулом:
- Подымай, Ушков, свой варзушник.
- Уж помогать так помогать, Хрусталь, - быстро сказал Костя. - Кто-то на той неделе снял с женщины перстни да кольца, а из ушей - сережки. Перстни с бирюзовыми камнями, дорогие...
Хрусталь застыл, неторопливо оглянулся, а глаза замигали, не остановишь - с чего бы это? Ушков тоже наклонил голову, точно ждал сигнала от своего дружка.
- Один был в длинном пальто из парусины желтого цвета, а второй - в кожаной куртке да шлеме...
- Так вот и ищи эту парусину.
И Хрусталь пошел быстро между столами, отталкивая встречных плечом. За ним Ушков, пригибаясь, точно борец на ковре. В коротком пиджаке, в желтых лаковых сапогах, какие обычно носят "юрки" - ловкие и опытные воры-рецидивисты.
Появился официант, собирая со стола тарелки, заговорил с каким-то возбуждением:
- Присматривал я за столом, Константин Пантелеевич. Ну и в компанию сели вы. Ай-яй-яй...
- Сидим, бывает, что поделаешь.
Он оглядел шумящие столики, как поискал там кого-то, спросил тихо:
- В кожаной фуражке был здесь вчера или сегодня?
- Ходил Хрусталь в такой фуражке.
- Это я знаю.
Нет, не Хрусталь напал на человека в белых бурках. А вот почему он заморгал, как зашел разговор о серьгах и кольцах? С чего бы это?
В "дознанщицкой" тянуло угаром, как в давно заброшенной бане. Из дежурки доходил сквозь стены голос дежурного, повторяющего слова телефонограммы откуда-то. В коридоре негромко бурчал милиционер - ругал посетителя, прибредшего в розыск в такую рань.
- Некогда им с тобой... Заняты...
За окном накатывался метельный ветер, повизгивала плохо прикрытая форточка. Площадь льнула к окнам брезжущим светом фонарей, редкие прохожие казались странниками, уходящими за стены зданий, как в далекие, неведомые поля.
Сидели в пальто, в шубах, не снимая шапок, для тепла нещадно дымя папиросами. Летучку сегодня вел Костя, по поручению Ярова, отбывшего вчера еще в уезд. Сбоку Федор Барабанов - с покрасневшим крючковатым носом, с плохо пробритыми щеками. Вчера он надумал отпроситься на день, а Яров не разрешил: и так агенты на счет. Вчера же, проходя по коридору, слышал Костя, как покрикивал в курилке Барабанов. Кому-то там (не голым же стенам) жаловался:
- Хорошо им, кто рядом живет. И сыты, и в тепле. А я по трактирам больше столуюсь. Домой часто еду в "самоходе". А "самоход" - телячий вагон. Сорок человек положено и восемь лошадей. А набиваются все сто, да едешь чуть не час... Да еще от станции бежишь на другой конец поселка, Спать и некогда. А он не понимает.
