Боровиков же и понятой в это время остались в комнате. Боровиков выложил на стол из сумки листок бумаги, собираясь писать протокол на обыск, чтобы все было чин чином. Понятой присел на скамью. Хозяйка, скрестив руки, стояла на пороге - в свете керосиновой лампы. Дверь в сени была открыта.
- А лестница где? - крикнул Барабанов. Так как Дужин проворчал что-то невнятное, он вскочил на скобу двери, откинул крышку чердака. И тут же хлестнул выстрел. Барабанов рухнул на пол. Вторая пуля пришлась ему в спину. Третья досталась уже Боровикову, выскочившему в сени. Выронив наган, зажимая раненое плечо, парень кинулся во двор, побежал к калитке. Барабанов, тут же придя в себя, пополз к выходу, на крыльце попытался было встать, но сил не хватило, и он кувыркнулся на снег, рядом с метлами и лопатами, гремя и обваливая их на гулкие бревенчатые стены дома. Мимо него быстро пронесся человек в легком пальто, в шапке смушковой с широкими ушами. Не оглянувшись даже на ворочавшегося со стоном на снегу Федора, он быстро завернул за дом. Во дворе появился теперь Дужин с топором. Он встал над Барабановым молча, подкидывая топор. У Федора хватило сил приподняться и вырвать топор.
- Эк, какой ты живучий, - выругался Дужин. Он поднял наган, лежавший возле крыльца, и выстрелил в голову Барабанову. Тот упал. Дужин вернулся в квартиру - ударил понятого кулаком так, что тот повалился без памяти на стол. Затем накинул шинель, схватил какие-то деньги из-под божницы и пошел к выходу. Обернулся к завизжавшей вдруг жене:
- Запряги лошадь да вывези агента со двора... В поле, чтобы духу не было.
И ушел тоже, только в другую сторону. Успел еще посмотреть на фигуры соседей, погрозил им кулаком:
- Помалкивать чтобы, а то я вас...
В это время Боровиков накручивал трубку телефона в проходной сапого-валяльной артели, сбивающимся голосом докладывал Ярову о том, что произошло. Потом его перевязывали, обессилевшего от потери крови, ослабшего, вялого, а он вдруг принялся плакать и икать. Болезненная икота схватывала судорогой горло, и все, кто был в это время вокруг, молча и непонимающе смотрели на него. Но вот Боровиков как опомнился, кинулся бежать опять туда, на окраину, к дому Дужина. Здесь уже стояла толпа. Тихо и устало рассказывал понятой о том, что произошло. В избе тонко и длинно выла жена Дужина, еще пахло остро порохом и гарью. Возле ступенек крыльца валялся топор, поблескивая в свете фонарей, принесенных соседями-жителями. И вот тут Боровиков сказал громко:
- Прости, Федя... Прости, что оставил тебя одного...
Он сидел на корточках до появления агентов из губрозыска, склонив голову, как спал, и был похож на сына возле умершего отца. Яров положил руку ему на плечо. Вскинувшись, он тотчас встал по-военному. Голос был спокоен и даже равнодушен. Выслушав, Яров оглянулся на Костю, как-то виновато и грустно улыбнулся, и в этой вымученной невольной улыбке было: "Вот что такое наша работа".
- Откуда знаешь, где и что нас подстерегает, - проговорил он, присаживаясь возле Барабанова. Костя тоже присел, разглядывая вытянутое лицо своего товарища. Сбоку проговорил тихо Леонтий:
- Такого агента поищешь теперь...
Яров поднялся, пошел между жителями, стоявшими в молчании. Ему отвечали с испугом:
- Егор туда, в улицу. Второй вниз, к Волге, за город, верно. Невысокий... В пальто, в шапке.
Сынок уходил из города. Он перешел Волгу, сначала двинулся вдоль берега, по тропкам. Километрах в трех снова перешел Волгу, углубился в лес. Пройдя этот лес, выбрался на тракт. И вскоре остановил сани. Сидевший в них мужичок, окутанный женским платком, похожий на куклу, принял его радушно. Он был пьяненький и крикливый. Под носом тлела цигарка, борода была в инее, и весь он казался снежным двигавшимся сугробом. Погоняя лошадь, не оглядываясь на своего пассажира, он стал громко кричать о том, как только что был у своей матери, которая лежит в "паралике".
- От живой матери, - тонко и жалобно выкрикивал он, поддергивая вожжи. - Господи, от живой матери...
Сынок был угрюм, отмалчивался. Он смотрел на дорогу, на встречных лошадей, на прохожих и ругался про себя время от времени, вздрагивая при каждом далеком крике или неожиданном хрусте вывернувшейся из-за поворота лошади.
- А ты-то сам кто? - вдруг точно спохватился возница. Он смахнул с подбородка, с шарфа иней, уже как-то пристально и тревожно оглядел попутчика. - Ай по делу?
- Ботечника ищу, - ответил Сынок. - Хочу мастерскую сапожную завести. Колодки нужны. В вашей деревне не мастерят ли?
- Как не мастерят, - с облегчением в голосе отозвался мужичок. Сосед мой, Никита Грушин. У него закупают помногу... Коль надо, так сразу к нему.
- Надо, - отозвался попутчик. Он подвигал намороженными щеками, и какое-то беспокойство проникло в тусклые ледяные глаза.
- Эй, Петр, - обратился он к вознице. - А самогону можно достать?..
- Отчего же, - так и обрадовался тот. - Да мигом сыщем. Тот же Никита и продаст. Хоть и скрывает, где варит. Не то в поле, не то в риге... Но самогон у него всегда... Продаст...
- Ну, и правь тогда в свою деревню.
