На счастье, никто не знал, в каком из монастырей произошло рождение загадочного младенца, иначе давно бы уже кинулись требовать выдачи его и предания огню. Сам 5де Иван Васильевич после погребения сына в Архангельском соборе надолго закрылся в своих покоях и никого не допускал к себе. Борис Годунов с Богданом Бельским, которым доложили об исчезновении привезенного в Москву сына Анны Васильчиковой, долго совещались, не зная, что предпринять. Любой их поступок мог быть обращен против них. Потом улучили момент и решительно вошли в комнату к Ивану Васильевичу, застав его стоявшим на коленях перед образами, и сбивчиво доложили о случившемся. Но Иван Васильевич не проявил никакого интереса к их сообщению и лишь спросил, когда ожидается прибытие из Рима папского легата, который должен был выступить посредником между ним и Стефаном Баторием. Точной даты бояре указать не могли. Царь махнул рукой, выпроваживая их. Никаких указаний насчет розыска пропавшего младенца дано не было. Бояре вздохнули -- еще одной заботой меньше, и каждый занялся своим делом. Об исчезнувшем ребенке на время забыли...
...Князь Барятинский из-за занавески сперва пристально разглядел непонятно откуда взявшуюся в его доме монахиню, не без труда признал в ней свою бывшую стряпуху, проживавшую когда-то у него вместе с матерью, и чуть успокоился. Вышел к ней с улыбкой и с обычным добродушием.
-- Не думал, не гадал, что почтенную инокиню Господь ко мне в дом пошлет. Что привело тебя?
-- Князь, видать, не признал меня? -- потупя глаза, тихо спросила Евдокия.
-- Отчего ж не признать... Признал как есть. Дуся? Вот видишь, не совсем еще из ума старый князь выжил. Одна? Мать-то где?
-- Она к себе на родину в Устюг уже несколько годков как ушла. И вестей от нее до сих пор никаких не имею.
-- То бывает. Даст еще знать о себе. Ты никак постриг приняла? -- Князь намеренно не спрашивал о младенце, которого Дуся крепко прижимала к себе и покачивала время от времени.
-- Нет, не приняла постриг. Послушница пока.
Оба замолчали, не решаясь заговорить о главном. Наконец, первым не выдержал князь и, насупясь, пожевав губы, спросил:
-- Ребеночек твой? Или подобрала где? Евдокия подняла на него свои чистые, незамутненные глаза и без утайки выдохнула:
-- Царской бывшей жены сынок. Анны. Кто отец, сказать не смею, но, может статься, и не государь наш вовсе.
-- Как?! -- всплеснул руками Барятинский и, откинув пеленку, уставился в детское личико. Мальчик проснулся и сонно поглядел на бородатого мужика, склонившегося над ним, испугался, заплакал.
-- Вышел бы, князюшка... Покормить мальца надо...
-- Неловко повела плечом Евдокия, скидывая с себя верхнюю одежду, оставшись в черном, наглухо закрытом платье.
-- А кормить кто станет? -- Барятинский растерянно оглянулся, словно где-то здесь должна находиться и кормилица.
-- Да я и покормлю, -- просто ответила Евдокия, качая и сноровисто распеленывая младенца.
Ничего не понимающий Барятинский попятился к дверям, столкнулся там с женой, которая, верно, слышала весь их разговор, и она с улыбкой потянула его за собой, но он успел спросить:
-- Нарекли как?
-- Димитрием, -- отозвалась из-за закрытых дверей Евдокия. И тут же детский крик смолк, послышалось негромкое удовлетворенное посапывание с причмокиванием и тихое бормотание Евдокии.
-- Ох, бабьи дела не свели бы с ума, -- произнес, разводя руками, Петр Иванович и размял жесткой пятерней напряженную шею.
-- Это точно, -- вновь ободряюще улыбнулась ему княгиня и, проводив мужа, осторожно зашла в комнату к кормилице.
А вечером Петр Иванович отправился к князьям Васильчиковым, чтоб сообщить потрясающую новость. Они долго беседовали с хозяином дома наедине и дали друг другу слово никому не говорить о случившемся и оставить до времени Евдокию с мальчиком у Барятинских, сообщая всем, будто бы приехала с дальнего имения родня, которая некоторое время поживет в Москве. Однако, слух о таинственном младенце странным образом проник на улицу, и вскоре все соседи стали с любопытством поглядывать на княжескую усадьбу, ожидая дальнейшего развития событий.
Меж тем в Москву прибыл из Рима посланник самого папы Григория Антоний Поссевин. После переговоров о мире с польским королем, папский легат пожелал повести беседу о вере, но непременно с глазу на глаз, с царем.
-- Как же я с тобой один говорить стану, без ближних людей, которые в государстве моем наипервейшие люди? -- хитро щурясь, спросил посла Иван Васильевич. -- Да и опасно нам спор затевать о вере... А то каждый будет на своем стоять, и войдем в брань великую...
-- Что ты, государь! Как можно браниться из-за веры. Тем более, что она у нас одна. Единая вера. Наместник Бога на земле папа римский Григорий сопрестольник апостолов христовых Петра и Павла. Он желает с тобой, царем московским, в одной вере быть. Хранимые у нас книги греческой веры мы можем привезти в Москву для сличения с теми, что у вас по церквям читаются.
Иван Васильевич недовольно поморщился и тихо обронил:
