Посол безразлично качнул головой и, раскланявшись, удалился. Иван Васильевич, кликнув дьяка Писемского, отправился к себе в горницу, чтоб заранее подготовить ответ папе римскому Григорию. Туда и принесли ему грамоту от чердынского воеводы, в которой он извещал царя, что воины хана Кучума пожгли многие русские селения и обложили саму Чердынь. Он просил царя направить хоть малое войско на помощь. При этом добавлял, что к господам Строгановым пришли недавно казаки в несколько сот человек, но сидят все по городкам и помощи ему никакой давать не желают.
-- Это что же они, Строгановы, творят? -- стукнул кулаком по столу Иван Васильевич. -- Свое добро берегут, а государево пусть горит ясным пламенем?! Отпиши к ним, -- повернулся к дьяку, -- что, коль не пошлют казаков на выручку воеводе чердынскому, то наложу на них опалу свою на многие годы. Пусть забудут, что в любимцах ходили. И чтоб грамоту ту в ночь сегодня же с гонцом отправить.
Дьяк торопливо кивал головой, запоминая сказанное.
-- А к папе римскому, когда писать будем? После?
-- К папе наперед напишем. Прямо сейчас и садись. Отпиши ему, что посла его с радостью великой приняли и все выслушали. Земель у него никаких, у папы, не просим, а своих уступать не желаем. У нас их столько, что и за год не объехать. Об этом не надо, -- отвернулся к окну в глубокой задумчивости Иван Васильевич.
ПОЗНАНИЕ НАЧАЛА
После разговора с Иваном Кольцо Ермак решил проехать и по другим городкам, где разместились казачьи сотни. Он уже привык к неожиданным подъемам по отлогим горным скатам, мелким, но быстрым, искрящимся речкам с каменистыми берегами, густым ельникам, пахучим, прозрачным сосновым перелескам. Если бы не горы, то в остальном эти места во многом походили на его родную Сибирь.
К полудню конь совсем притомился и часто останавливался, тянулся мордой к траве. Было бесполезно понукать его, он даже не чувствовал ударов. Ермак решил дать ему отдых и пошел пешком, ведя неторопливого конька на поводу. Неожиданно он заметил примятую траву и несколько поломанных ветвей справа от тропы. Вначале решил, что тут проехал кто-то из воинов царевича Алея, но, осмотрев землю под деревьями, не обнаружил следов копыт. Не думая, зачем он это делает, пошел по едва различимым следам, вынув на всякий случай пищаль и пригибаясь при каждом шорохе. Пробирался так он довольно долго, временами теряя след, возвращался обратно, постепенно продвигаясь вперед. Наконец, почувствовал запах дыма на противоположном берегу прозрачного, погромыхивающего камешками ручья, и перескочив через него, увидел в склоне горы небольшое темное отверстие.
Привязал коня к дереву, осторожно подобрался ко входу в пещеру, держа пищаль перед собой. На пологом склоне меж тлеющих углей стоял горшочек с булькающей похлебкой. Здесь же лежал зазубренный топор, небольшая, вязанная из конского волоса сеть и берестяной туесок. В саму пещеру вели несколько ступеней, выложенных из мшистых валунов. Поднимаясь по ним, Ермак услышал глухое бормотание, доносящееся изнутри. Вытянув шею, он разглядел в полутьме стоящего на коленях спиной к нему человека, который что-то негромко повторял, осеняя себя время от времени крестным знамением. На камне перед ним горела самодельная лампадка и стояло несколько икон.
Ермак не стал его тревожить и терпеливо дождался конца молитвы. Наконец, незнакомец встал с колен, широко в последний раз перекрестился и повернулся в его сторону, равнодушно скользнул взглядом и, не выказывая ни малейшего испуга, произнес ровным голосом:
-- Мир тебе и спаси Господь душу твою многогрешную. Давно тебя поджидал. Знал, что придешь.
-- Как ты мог это знать? -- удивился его словам Ермак. -- И кто ты? Почему живешь здесь один?
-- Местные мужики называют меня отшельником. Имя мое Мефодий. А как я про тебя, атаман казачий, узнал, то что же в том необыкновенного? Кто с Господом Богом молитвенную беседу ведет, тому многое открывается.
Одет Мефодий был в черную до пят рясу, крутую лобастую голову до самых глаз прикрывала черная клиновидная шапочка с крестом. На вид ему было больше пяти десятков лет, но держался старец бодро и во взгляде чувствовался недюжий ум испытанного жизнью человека. Ермак ощутил себя рядом с ним неопытным юнцом и поначалу хотел уйти, но был словно заворожен словами и глазами отшельника и каким-то его тайным знанием жизни.
-- И давно ли так живешь, от людей вдали?
-- Третье лето минуло, пришел сюда из-под Пскова, неся слово Божие.
-- Не трогают вогульцы?
-- Я им ничего плохого не сделал. Наоборот, в прошлую зиму, в сильные холода, принесли мне шкуры для одежды, рыбы свежей. Нет, с ними я мирно живу.
-- Отчего же в городок не уйдешь? Рядом с людьми спокойнее жить...
-- Не скажи, мил человек. У людей своих забот предостаточно и до меня им дела нет. Да и я среди мирских забот в ту же колею попаду. А суета мирская засосет, затянет и оглянуться не успеешь, как думать об обыденном начнешь, а там и на простую молитву времени не останется. Потому и выбрал эту пещеру, где кроме меня и Бога никого рядом нет и ничто душу мою не тревожит.
