-- Мы не дети малые, чтоб по вашему писанию вере учиться. Свои чтецы имеются. Не переводи, -- махнул рукой толмачу.
Поссевин, не дождавшись перевода слов царя, продолжил ласковым тоном, оглаживая чисто выбритое лицо, произнося слова негромко, но твердо и убедительно.
-- Папа Григорий желает, чтоб государь московский вернул себе прежние вотчины, предкам твоим принадлежавшие: Киев, Царьград, выгнал бы турков оттуда. Он собирается направить тебе корону императорскую и объявить царем всех восточных земель.
-- Ишь ты! Спохватился! Без него мы не знали, какими землями владеем, чем управляем. Вразумил нас бедных! Скажи ему, -- кивнул толмачу, -- что земель тех иметь не желаем. Хватит нам того, что есть. И ему еще уступить можем. А вера наша истинная и не греческая вовсе. Византия просияла в христианстве, потому и зовут ту веру греческой. Спор же с ним вести не станем. Добром это не кончится...
Папский посол выслушал переведенное ему до конца, ласково улыбнулся, словно ратник перед боем, узревший перед собой слабого врага.
-- Вижу, что государь опасается говорить со мной о вере, понимая, что не прав. Тогда прошу признать это и я доложу о том папе...
-- Ах ты, лисица римская! -- Иван Васильевич вскочил со своего места и, подбежав вплотную к Антонию, ткнул ему пальцем в бритое лицо. -- А скажи-ка ты мне, любезный, согласно какой вере ты бороду бреешь и скоблишь? Или не знаешь, что запрещено в Писании сечь бороду не только попам, но и мирянам простым? Скажи, скажи!
Посол невольно отклонился от царского вытянутого перста и, смутясь, провел в очередной раз узкой ладонью по чистой от растительности щеке и, отведя глаза, ответил:
-- То согласно естества моего не растет у меня борода...
-- У тебя не растет, у папы вашего не растет. У всех что ли она не растет? Рассказывай сказки другому кому.
Сидевшие на лавках бояре съежились, поняв, что папскому послу удалось, не понимая, какой опасности он подвергается, вывести царя из себя. Тот забегал по тронной зале, время от времени останавливаясь перед легатом и тыча в него посохом.
-- Папа наш сам волен поступать со своей бородой так, как считает нужным, -- невпопад брякнул Поссевин.
-- А носить себя с престолом вместе по воздуху, Он тоже сам решил или враг рода человеческого его к тому надоумил? -- в ярости швырял слова, словно свинцовые пули, Иван Васильевич. -- А крест на сапоге вышитый иметь как он смеет?! Это ли не поругание кресту святому?! Мы крест Христов на врагов во имя победы своей подымаем. А опускать ниже пояса, ниже срамного места, нам и в голову такое не придет! Как же папа ваш додумался до такого? Не позор ли то миру христианскому всему?
Поссевин понял, что попал впросак, и не так-то легко будет совладать ему с московским царем, но и не думал сдаваться, а решил чуть подольстить тому. Разве не он, Антоний Поссевин, ученик иезуитов, выиграл множество богословских споров в стенах различных монастырей, о чем известно самому папе Григорию. Так неужели он не сможет осадить какого-то дремучего московита, что дальше своей дикой страны никогда не выбирался?
-- Мы своего святого отца по достоинству величаем. Ибо он есть учитель всех государей и судить о содеянном им мы не смеем. Не он ли сопрестольник апостола Петра, который был сопрестольником самому Христу? Вот ты, государь, тоже сопрестольник великому князю киевскому Владимиру равноапостольному. А потому, как мне тебе не поклоняться? -- с этими словами папский посол не мешкая бухнулся перед царем на колени, коснувшись лбом цветастого ковра, лежавшего на полу.
Но на Ивана Васильевича подобная хитрость не произвела ни малейшего впечатления. Он скривился и повернулся спиной к простертому ниц Антонию, но все же чуть убавил свой пыл.
-- Тебя послушать, так папа ваш Григорий сам почти что апостол. Только вот не живет по заповедям господним. Мы себя велим почитать по правлению нашему на земле, в государстве своем. А те, кто себя апостольскими учениками величают, то должны смирение в первую очередь выказывать, а не бахвалиться тем, что их на престоле аки на облаке носят. Папа не Христос, а слуги его не ангелы. Прежние папы, что в смирении великом жили, те достойные ученики и слуги Христовы. К ним и апостольский чин применить можно. А те, кто мнят о себе много, то волкам подобны, разоряющим стадо пастыря небесного.
Когда до Поссевина дошел смысл сказанных царем слов, то он понял, что ему не только не выиграть спор, но и тем самым он вынужден выслушивать обидные слова о папе, не зная, как защитить его.
-- Если уж папа римский волк... Что мне говорить дальше, -- уже без прежней улыбки ответил он и замолчал.
Иван Васильевич самодовольно еще разок прошелся по зале, глянул на оживившихся было бояр и, пристукнув посохом, спросил посла:
-- А службу нашу церковную завтра послушать не желаешь? Тогда и сравнишь, какая служба благостнее, когда душа просветлеет и невольно слезы литься начнут.
