В этом лабиринте нельзя не потеряться. Даже нужно. Отдаться потоку проходящих сквозь сознание красок, звуков и запахов, не думая о том, куда он занесет… Как не думали мы с ней. И каждая женщина в хиджабе, что плывет, озираясь по сторонам, или разглядывает что-то у прилавка, напоминает ту, чей наряд был зеленым, как изумруды ее глаз. Помню эти глаза, помню веснушки, помню улыбку, что сияла мне сквозь шелк маски, помню перезвон висевших на ней янтарных камушков, помню жилки на «листочках» ноготков, что чесали мой мех…
Помню.
Как помню и то, что улыбался сам, хоть и был котом. И сейчас улыбаюсь. Впервые за долгое время. Интересно, как выглядит моя кошачья улыбка? Вот найду палатку, где торгуют зеркалами…
Но я не успел.
Под тенью проезжавшей мимо повозки меня подхватила мягкая лапа перемира, и пестрое буйство вокруг исчезло. Ему на смену пришли плавный шум ветра и шорох песка. Я узнал его летучие потоки, а также мерцающие оранжевые кристаллы в древних плитах.
Бальзамира.
Огромный зал с шеренгами боковых колонн. На другом его конце в песчаной мгле можно разглядеть ступенчатое полукольцо каменной воронки вокруг плоской ниши – трибуны и сцену. Колонна слева от меня сломана, верхняя половина лежит поперек подножия нижней.
Конечно, я был здесь. И не один.
Она упала с этой колонны, а я поймал. Вон, даже виден наверху скол от шального куска камня, что решил тогда сбежать из-под ее каблука. А я, рванувшись ловить колыхавшее платьем тело, впервые сумел перекинуться из кота в уже одетого человека…
Ох, египетское все!
Да я и сейчас – человек! Причем, кажется, в тех самых вещах. Сам не заметил, как обратился, пока голова, задравшись к колонне, дрейфовала в воспоминаниях. Руки приподнялись, взгляд скользит по темно-коричневой рубашке с запонками в виде кошачьих лап, черным брюкам, ремню, ботинкам…
Я усмехнулся.
Вслух, громко. По-настоящему. Надо же! А я и забыл, что умею быть веселым.
В груди сладко защемило. Мы ведь здесь чуть не поцеловались. Так близко было ее лицо! Листья папоротника, нарисованные хной на шее и груди, шевелились от ее дыхания, дурманившего куда сильнее, чем блажень…
Ноги ведут к трибунам. Ступаю осторожно, подошвы будто пытаются угадать наши следы, исчезнувшие так давно, что их песок, наверное, уже рассеялся по пустыне, в которой затерян этот волшебный город.
Черный лакированный носок, наконец, коснулся скругленной плиты, и я забрался на сцену, сел по-турецки на то место, где мы с ней отдыхали на золотых подушках. В воздушных лентах песка мерещатся контуры всей нашей компании. Фараон, Книжка, Пасьянс, Лампа, дремлющая на трибунах Черри, а еще забавный кот-рэпер по кличке Раунд. Мы словно опять болтаем, шутим, поем, говорим тосты, изрекаем что-нибудь умное вперемешку со всякой ерундой… Странно. Все вроде бы живы, но думаю о них так, словно они…
Неужели все это было со мной?
Бережно погладив взглядом пустые трибуны, я зачерпнул с пола горсть песка. Наблюдаю, как тоненькая струйка вытекает сквозь пальцы, а ветер тут же подхватывает и уносит зернышки куда-то вдаль, теряет в бесконечности общего потока, который монотонно и необратимо мчится в одном направлении…
Я закрыл глаза – и словно сам сделался одной из песчинок.
Когда веки поднялись, вокруг стало совсем иначе. Одежда сменилась кошачьей шкуркой, а песчаный ветер руин – городским пейзажем с высоты птичьего полета.
В прошлый раз тут было солнечно. А теперь небо затянуто серым одеялом, моросит дождь. И прохожие тускло отсвечивают зонтиками. Но в остальном – как прежде. Те же черепичные крыши крыши домиков, те же старые мостовые… И тот же величественный краснокирпичный собор, в самой высокой башне которого я и оказался. Вновь. Сижу на широких перилах, обняв себя хвостом, смотрю вниз. Шерсть от погоды встала дыбом, перед носом мелькают шустрые водяные мошки…
Я повернул голову к прямоугольному кирпичному столбу.
Да, там сидела она. В малиновой блузке, черных штанах… Такое чувство, словно было только вчера! Мы ели свежий батон, а я рассказывал о своих приключениях.
Позади сонно шепчут голоса:
– Ой, зябко-то как!..
– Спать, спать, спать…
– Сейчас бы горяченького…
– Пошли, Господь, старой Марте!..
– Патер Бернард скоро…
Вернее, один голос. Старушечий. Им бормочут во сне голуби, рассевшиеся на колокольных балках. Распушились, жмутся друг к дружке, посапывают, глазки прикрыты… Меня даже не заметили.
Среди них дремлет голубь с хохолком и веерами перышек на лапах. Его тогда придушил один из сфинксов, с которым мы здесь дрались. Я оглядел колокола, балки, веревки, кирпичные перила и опоры, дощатый пол, квадрат люка, что ведет на лестницу… Взгляд вернулся к пернатому, который побывал в тот раз не совсем живым. Усы приподнялись в улыбке.
Воскрес-таки!
Я закрыл глаза, с наслаждением вобрал в легкие свежий воздух с примесью церковных благовоний…
А выдох случился уже в помещении. На столе лаборатории.
Я спрыгнул с принтера. Гравитация памяти закружила, как спутник по орбите планеты, вокруг микроскопа, бок чешется о его детали, мол, привет, старый знакомый.