– Они взошли на костер без содрогания, потому что их жрецы врали им, что они возродятся в других телесных платьях. Лжецы внушили им, что тело это тюрьма духа, а пребывание в нем – кара для духа. Бедняжки. Они рвались вырваться из тюрьмы. Помнишь старую притчу о пастухе-чародее? – и не дожидаясь ответа, Малка увлеченно начала рассказ, – У чародея было много баранов. Бараны боялись, что их прирежут и все время убегали от чародея. Тогда он внушил им, что души их бессмертны, что когда они умрут, одни станут орлами, другие – львами, третьи – людьми, а некоторые – даже чародеями. С того дня все стадо оставалось в сборе, а чародей всегда имел сытный плов и шурпу. Вожди этих несчастных были чародеями, а их рассказы слушали бараны! Верую, ибо это абсурдно! Девиз для баранов. Их незачем жалеть! – и неожиданно даже для себя добавила, – Рабам свобода не нужна!
– А кому нужна? – Богиня слушала, внимательно теребя зеленую тунику.
– Она нужна тем, кто понимает, какой путь он выбрал. Мы бессмертные знаем, что наша жизнь вечна, но продолжаем делать то дело, что определила нам Макошь…
– Ой, ли? – Малка поняла издевку и намек в этом коротком восклицании.
– Род, который я хранила, прервался. Моя Доля завершена.
– Так ли?
– Да. Я искала. Род прервался.
– Не лукавь самой себе. Ты не искала. Ты не хотела искать! Ты обняла себя и плачешь! Я рассказала тебе о катарах потому что, когда в день весеннего равноденствия в замке Монсегюр последние Совершенные, как они себя называли, взошли на огромный костер, один из заезжих трубадуров, что так часто сопровождают войска карателей и убийц, громко сказал. «Через семь веков лавр снова расцветет!». Бросившиеся к нему инквизиторы нашли только лютню, а самого певца и след простыл.
– Опять не пойму, к чему ты это говоришь мне? – упрямо мотнула головой Малка, – Со времени гибели катаров на Поле погибших в Пламени прошло всего пять столетий.
– Лавр до своего цветения растет два века. Пора его сажать!
– Мне? – возглас удивления вырвался из груди Малки.
– Тебе и Фрее. Придется вам стать подругами, не разлей вода. Даю тебе сроку подумать. Навести свой город Богородицы. И начинай искать утраченный Род, – Артемида встала, отряхнула зеленый хитон, – Навести Москву и начинай искать. Если скучно одной, возьми Фрею и Жанну что ли, – она обняла Малку и поцеловала в лоб, – Катары были чистыми, и верили в любовь, а обманщики воспользовались этим,…но сами катары не виноваты, что они были доверчивы. Верь чистым духом.
Три подруги сидели на высоком берегу на Воробьевых горах, на самом крутояре. Чуть ниже их и ближе к граду, за каскадом прудов, почти у кромки воды раскинулся Андреевский монастырь, что в Пленницах. Напротив, на том берегу, на болотистой пойме в Лужках выросли стены Новодевичьего монастыря. В отличие от Девичьего, что заложила еще Великая княгиня Евдокия жена Дмитрия Донского, там вдалеке на Бору, назвав его Вознесенским, этот монастырь разлегся вольготно на заливных лугах. Когда-то при Иване Грозном был он далеко за городом, и в нем любили свой век доживать вдовы царские. Даже царица Ирина Годунова отошла от мирских забот за его крепкие стены и чугунные врата. Говорят, там жила вдали от шума дворцового управительница Софья. Однако сейчас Софья обреталась поближе к Кремлю, в Стародевичьем Алексеевском монастыре, так любимом Малкой.
Дальше за высокими колокольнями новых обителей, коих выросло в Москве множество, лежал пред ними, как на ладони, сам Кремль, разбежавшийся по склонам Боровицкого холма. После того, как отвели реку Неглинку из старого русла в два новых и слили два холма в один, его так и называли, кто Кремлевским по левому холму, кто Боровицким по правому, забывая, что теперь стали он оба одним холмом. Неглинка сначала разбежавшись двумя рукавами: одним по саду между стеной Кремлевской и Опричным двором и Ваганьковским холмом, побежала через старый Лебяжий пруд в Москву-реку, вторым узким по Торгу, площади Красной, тоже вдоль стены Кремлевской, отделяя ее от Храма Покрова, от монастыря Рождества на Рву, теперь текла медленно одним руслом. Разлилась вдоль Охотного ряда, или это он разросся вдоль нее новой торговой слободой, затем ныряла под мост, ведущий из Кремля к старому опричному двору, ныне Преображенскому приказу князя-кесаря Ромодановского, а уж затем встречалась сначала с тихой водой Лебяжьего пруда, а потом, прихватив и его воду, с Москвой-рекой. Второе же русло, Аловизов ров, как называли его, ко времени, когда сели три подружки на крутом откосе, успели засыпать, потому и стрельцы, когда бунт поднимали, зашли в Кремль беспрепятственно и тихо, прямо с Торга.
