– Я, было, надеялся, что ты станешь всем рассуждать бывалостью своей и от мнения отводить, а ты сам предводитель им в яму, – разохотился Петр, и завершил письмо подковыркой.
Стрельцам же, что шли к Москве, не встречая войск на своем пути, доброхоты пели в уши:
– Идти к Москве, разорить Немецкую слободу и побить немцев за то, что от них православие закоснело. Побить и бояр, послать в иные полки, чтобы и они шли к Москве для того, что стрельцы от бояр и от иноземцев погибают. К донским казакам ведомость послать. А если царевна в правительство не вступится и по коих мест возмужает царевич, можно взять и князя Василия Голицына. Он к стрельцам и в Крымских походах, и на Москве милосерд был, а по коих мест Петр здравствует, и нам Москвы не видать. Петра в Москву не пустить и убить за то, что почал веровать в немцев, сложился с немцами.
Тогда жарким летним днем, опосля возврата из Великого посольства, стрельцов тех встретил у Воскресенского монастыря Гордон с пушкарями. Одним залпом из трех десятков орудий он положил их, почитай всех. На сем бунт, если это можно было назвать бунтом, и подавил.
Петр тогда на радостях настрочил князю-кесарю:
– Пишет ваша милость, что семя Ивана Михайловича растет! – видно запало ему, что стрельцы хотели Софье челом бить, – Прошу вас быть крепким, а кроме сего, ничем сей огнь угасить не можно. Хотя зело нам жаль нынешнего полезного дела, однако сей ради причины будем к вам так, как вы не чаете.
– Ни один не ушел, – отвечали из Преображенского приказу, – Пущие из них посланы в путь иной, темной жизни с возвещением своей братье таким же, которые, мною, и в ад посажены в особых местах для того, что, чаю, и сатана боится, чтобы в аде не учинили бунту и его самого не выгнали из державы, – довольный своим слогом Ромодановский тогда хвалился Лефорту, что Петра они запугали донельзя. Однако не ушел он на север. Не бросил Москвы.
Теперь хуже того, стал клониться в сторону Таганрога. Вспомнил молодость в Азовских походах. Да еще и мнить себя стал их победителем.
Поскакали серые тени в Азов. Первым подал голос Черкасск, столица вольная Дона.
– Если великий государь к заговенью к Москве не будет и вестей никаких не будет, то нечего государя и ждать! – понеслось по казачьим куреням, – А боярам мы не будем служить, и царством им не владеть… Москву нам очищать, а как будет то время, что идти нам к Москве, будем и городовых людей с собою брать, и воевод будем рубить или в воду сажать!
– Отцов наших и братьев и сородичей порубили, – на Москве аукнулось, в Азове откликнулось, – А мы в Азове зачтем, начальных людей побьем.
– Дураки вы, что за свои головы не умеете стоять, – подлил масла в огонь, проходящий монах, – Вас и остальных всех немцы порубят, а донские казаки давно готовы.
– Когда бунтовал Разин, и я ходил с ним же, – взревел, какой-то детина, похожий на мясника, – Еще я на старости тряхну.
– Стрельцам ни в Москве, ни в Азове житья нигде нет. На Москве от бояр, что у них жалованье отняли без указу. В Азове от немцев, что их на работе бьют и заставливают работать безвременно, – заливисто рассмеялся невесть откуда взявшийся скоморох, – На Москве бояре, в Азове немцы, в земле черви, в воде черти.
– Ныне нашу братью, стрельцов, прирубили, а остальных посылают в Сибирь! Только нашей братье во всех сторонах и в Сибири осталось много. И в Москве у нас зубы есть, будет в наших руках и тот, кто нас пластал и вешал. Самому ему торчать на коле, – подвел итог, донской атаман Жуков, получив милостивый кивок от Чебачихи стоявшей в сторонке.
Петр понял, что Дон его не ждет. Что об Азове и Таганроге пока надобно забыть и спрятать мысль эту в старый сундук на самое дно. Мечта о великих делах рассеивалась, как утренний туман.
Уже и Софья не мешала ему, уйдя на покой в монастырь. Уже и другая сестра Марфа приняла постриг, а спокойствия в государстве не было. Петр пошел к Ромодановскому в Преображенский сыскной приказ.
– Чего государь. Доносы почитать, как тебя народ жалует? – с усмешкой спросил князь-кесарь.
– Почитай, – сел в углу Петр.
– Не озвереешь, – грубо спросил Федор.
– Пусть чтут.
– Чтите, – кивнул дьякам князь.
– Государь с молодых лет бараны рубил, и ныне ту руку натвердил над стрельцами, – заунывным голос зачел дьяк, – Которого дня государь и князь Федор Юрьевич Ромодановский крови изопьют, того дня в те часы они веселы, а которого дня не изопьют, и того дня им и хлеб не естся.
– Это кто?
– Это женка стрелецкая на базаре трепалась. Чти далее, – Федор кивнул.
– Как его Бог на царство послал, так и светлых дней не видали. Тягота на мир, рубли да полтины, да подводы. Отдыху нашей братье нет.
– Далее, – буркнул Петр.
– Какой-де он государь? Нашу братью всех выволок в службу, а людей наших и крестьян побрал в даточные. Нигде от него не уйдешь, все распропали на плотах, и сам он ходит на службу, нигде его не убьют, как бы убили, так бы и служба минула, и черни бы легче было, – царь темнел лицом, а дьяк продолжал.
