На самом же деле, после возвращения из Великого посольства, черная кошка пробежала между Анхен и Петром. Только один Лефорт знал, как отшила обворожительная лунная жрица своего поклонника, так что он даже и не пикнул в ответ, но стал сумрачным и унылым. На замечания Франца, что, не рано ли она от ворот поворот государю дала, он тоже получил свою порцию истерик и скандалов, завершившуюся угрозой, что, мол, от Малки она не только приворотам Мараниным выучилась, но и изводу ночному и мороку лунному, так что ему лучше под ее горячую руку не попадать. Лефорт плюнул, мол, чем черт не шутить, но проверять ее угрозы поостерегся. Знал свою донну Анну не одну сотню лет.
Петр, потерпев крах как великий любовник, и в других делах великих, как-то скукожился и запал свой потерял, потому тянул с походом на север, все больше и больше косясь на Азов и на теплые края, где его дожидался Таганрог, город его юношеских проектов и мечтаний. Поэтому и побежали от дворца серые тени, понесли во все стороны приказы тайные, подниматься супротив власти петровой, гнать недоросля на берега моря Варяжского, в устье речки Нави.
Лефорт торопился. Был ему гонец, что пора оставлять Русь на попечение Якова Брюса, а его, дьяка Гуляя, зовут дела неотложные. Лефорт торопился выполнить то, для чего был сюда прислан, торопился направить Петра туда, где его ждет Симон-волхв.
Он помнил, как сразу по возвращению поднялись стрельцы. Да вроде бы и не поднялись, так побурчали. Да и не поднялись, а подняли для острастки. Петр, приехав и отдохнув в Преображенском под охраной полков князя-кесаря, решил требовать, чтобы русские янычары превратились в настоящих солдат, каких он у западных властителей видел, безусловно, покорных его власти. Среди стрельцов пошел слушок и недовольство, что государь все поблажки отберет, с женами и детками малыми разлучит и вольность отымет. Да еще кто-то в уши начал нашептывать.
– Будучи под Азовом, умышлением иноземца Франца Лефорта, чтобы благочестию великое препятствие учинить, чин их, московских стрельцов, подвел он, Францко, под стену безвременно, и, ставя в самых нужных в крови местах, побито их множество, – шептали умело, – Его же умышлением делан подкоп под шанцы, и тем подкопом он их же побил человек с три сотни и больше.
– Да он хотел всех стрельцов погубить, – похватывали другие.
– Это из-за него мы в степи мертвечину ели и премножество наших пало, – поддерживали третьи, уже забыв, что в степи с ними Лефорта и не было.
– Всему народу чинится наглость, слышно, что идут к Москве немцы, и то знатно последуя брадобритию и табаку во всесовершенное благочестия испровержение, – совсем ополоумев, вещал еще кто-то.
Тогда серые тени сделали все тихо и незаметно, даже стрелецкий полковник Гварнент писал царю: «Влияние Лефорта, внушение царю мысли о поездке за границу и другие такого рода преступные факты вывели из терпения стрельцов. Немцев, проживающих в Московском государстве в большом числе, ненавидят, тем более что царь чтит их, оказывая русским презрение. Поэтому стрельцы решились сжечь Немецкую слободу и перерезать всех иностранцев».
– А вроде на дурака не похож, – думал Лефорт, читая записку полковника, – Обманчива внешность. Солдафон и есть солдафон. Пень в мундире, – протянул записку слуге, – Отдай государю. Пусть читает.
Особо мутили воду тогда четыре стрелецких полка: Чубарова, Колзакова, Черного и Гундертмарка. Те, кто был под Азовом, кого Петр считал своими любимцами и своей защитой. Он их и из Азова назад в Москву призвал, чтоб всегда под рукой у него было его азовское войско. Когда на смену им были посланы другие полки, они и пошли скорым маршем на Москву, однако вдруг им приказали идти в Великие Луки, к литовской границе. Отчего и кто приказ государев переменил, осталось загадкой. Бумагу ту никто не читал, а гонца с кинжалом в груди так и не нашли. Стрельцы повиновались указу вроде бы государеву, но многим стало невыносимо. По весне две сотни выборных самовольно ушли из Великих Лук в Москву бить челом от лица всех товарищей, чтобы их отпустили по домам. Петру донесли, что это бунт.
– Объявлен бунт от стрельцов, – писал он Ромодановскому под диктовку Лефорта, – Вашим правительством и службой солдат должен быть усмирен. Зело радуемся, только зело мне печально и досадно на тебя, для чего ты сего дела в розыск не вступил. Бог тебя судит! Не так было говорено на загородном дворе в сенях. А буде думаете, что мы пропали (для того, что почты задержались) и для того боясь, и в дело не вступаешь. Воистину скорее бы почты весть была, только, слава Богу, ни один не умер! Все живы. Я не знаю, откуда на вас такой страх бабий! Мало ль живет, что почты пропадают? А се в ту пору была и половодь. Неколи ничего ожидать с такой трусостью! Пожалуй, не осердись: воистину от болезни сердца писал.
– Хорошо, хорошо, – подбодрил его Лефорт, – Князь-кесарь вызверится, после того, что ты его в трусости упрекнул, – про себя подумал, – Все силы приложит, чтоб тебя с рук из Москвы спровадить.
