– Еду я из поля в поле, в зеленые луга, в дальние места, по утренним зорькам, по вечерним зорям. Умываюсь медвяною росою, утираюсь солнцем, облекаюсь облаками, опоясываюсь чистыми звездами. Еду я во чистом поле, а во чистом поле растет одолень-трава. Одолень-трава! Не я тебя поливала, не я тебя породила! Породила мать сыра-земля, поливали тебя девки простоволосые, бабы-самокрутки. Одолень-трава! Одолей ты злых людей! Лихо бы на нас не думали, скверного не мыслили. Отгони ты чародея, ябедника! Одолень-трава! Одолей мне горы высокие, долы низкие, озеры синие, берега крутые, леса темные, пеньки и колоды…. Спрячу я тебя, одолень-трава, у ее ретивого сердца, во всем пути и во всей дороженьке из того мира назад в этот. Из Нави в Явь людскую. Наконец она вынесла Елизавету, завернутую в белый полотняный рушник, по полю которого были вышиты белые кувшинки, рудожелт, как называли его ворожейки, и сама отнесла в главный дворец, в опочивальню и уложила на кровать. Вышла на крыльцо, взяла из рук старшего Угрюма огромный кош квасу, опрокинула в себя, и села, уронив, устало руки. В этот момент во двор влетел на взмыленном коне Брюс, неизвестно где оставивший и возок, и шпионов, и возницу.
– Будет жить! – выдохнула Василиса, – Даром я, что ли день и ночь в бане провела, – она застенчиво улыбнулась и все ее старческие морщинки засветились добром.
– Будет жить! – чернокнижник спрыгнул с коня, – Будет жить! – подхватил на руки легкую как перышко ворожейку, скинул с себя тяжелую медвежью доху, оставшись в черном камзоле, и набросил ее на хрупкие плечи ведуньи, – Будет жить! Проси что хочешь!
– Так все у меня есть, родимый. Сколь живу на свете, все есть, – она продолжала улыбаться.
– Все!? – он вдруг закружил ее в странном танце, приговаривая слова:
Он остановил свой странный танец. Перед ним стояла прекрасная девица в черной накидке с откинутым капюшоном. Что-то жуткое было в ее прекрасном облике. Непонятно что. По плечам ее были рассыпаны волосы цветом как вороново крыло. Почти такого же цвета что и у Брюса, только чернее. Глаза, как два черных пушечных жерла смотрели на колдуна.
– Звал, что ли побратим?
– Звал, звал сестренка. Награди ее по-своему!
– Она просит? – девушка склонила голову на бок, с интересом смотря на ворожейку завернутую в доху.
– Я прошу! – вдруг раздался звонкий голос со стороны. У крыльца стояла в коротком полушубке крытом ярким зеленым шелком еще одна девушка.
– Малка! – вырвалось у Якова.
– Ты, просишь, Малка? – повернулась к ней девушка в черном.
– Я прошу. За себя и за него. Не откажи сестренка.
– Ну, раз так. Кто ж вам откажет? Будь по вашему, – она взмахнула острой косой, спрятанной до этого под плащом, – А ты чернокнижник у меня теперь в долгу. С Малкой то мы сочтемся, а за тобой причитается! – она взмахнула плащом и пропала.
– Ну, кажи! Микулица, – Малка подошла поближе.
Брюс скинул с ведуньи медвежью доху. Он держал в объятьях девушку неписанной красы с русой косой до пояса.
– Да поставь ты ее, а то приревную! – шутливо толкнула его в бок Малка, – Здравствуй Василиса. Помнишь меня?
– Помню Лучезарная. Помню. Как ты еще меня при царе Иване Грозном про ногайн и нагов спрашивала. Я ведь долго живу. Вон как время согнуло, – ответила Василиса.
– Согнуло, говоришь, – Малка опять улыбнулась, достала зеркальце, протянула девушке.
– Ой, шутишь все Богиня, – глянув в зеркальце, опешила та.
– Это тебе подарок от сестрицы нашей. Смерти-смертушки. Вечную юность она тебе подарила за сердце твое золотое. А от меня зеркальце тебе мое. Оно не токмо твою красу тебе казать будет, но и будущее откроет коли нужда придет. А ты братец, – Малка повернулась к чародею, – приведи ко мне воспитанницу свою Лизавету. Как на ноги станет. Да смотри, береги ее пуще глаза, – она стрельнула глазами на Василису. Добавила, – И Василису береги. У нее теперь от ухажеров отбоя не будет. Хотя какие ухажеры с Угрюмами рядом, – Малка звонко рассмеялась, – Жду вас вскоре. Прощевайте, – и пропала.
Елизавета поправлялась быстро. Порозовела, похорошела. Как маленькая девочка бегала по парку огромного имения Брюса ничего, не боясь, всегда в окружении скоморохов и под присмотром четырех зверских охранников чернокнижника. Рядом с ней теперь была всегда ее новая фрейлина. Писаная красавица, которая, тем не менее, не затмевала свою госпожу, а только более оттеняла ее красоту. Эта удивительная оправа заставила бриллиант цесаревны играть еще лучше всеми своими драгоценными гранями.
