«Больше»? Лиз недоумённо нахмурилась. То есть они вернули её домой после двух лет побега? «Это не по-настоящему, — тряхнула она головой, оглядываясь снова. — Какая-то дурацкая фантазия. Кошмарный сон». В реальности её даже никто не искал! Отец пытался присылать гневные письма в университет, Лиз даже вызывали к ректору из-за этого, но она была совершеннолетней, а потому никто ничего предпринимать не стал. И письма, летевшие сразу в шредер, прекратились.
Два года с выпуска из гимназии Лиз жила у Агаты и даже не думала о том, чтобы пытаться связываться с родителями или какими-то другими родственниками. Она сама себя нарекла изгоем, паршивой овцой и, поверив, что все считают её такой же, оборвала контакты, ни разу об этом не пожалев. Она была уверен: никто бы и не подумал возвращать её домой! Ни до этих миссий, ни после.
Значит, она права: это не по-настоящему. А раз так, она сможет этим управлять!
И будто в подтверждение её мыслей казавшиеся неподъёмными ноги полегчали, обрели прежнюю подвижность. И, не раздумывая, Лиз бросилась бежать. Высокие двустворчатые двери гостиной распахнулись без труда, пропуская в пустой коридор. Она ринулась ко входной двери, не представляя, куда побежит дальше. Даже не знала, есть ли что-то за этими дверьми. Насколько широк мир этого морока. Ей было всё равно. Она дёрнула ручку и… Заперто.
— Я ведь сказала, — снова раздался голос матери. — Ты не уйдёшь.
Она стояла у дверей гостиной, прямая, как палка, и смотрела льдистыми серыми глазами. Без злорадства, но и без какого-либо выражения вообще. Будто маска въелась в её лицо и мешала проявлять эмоции.
— Да щас! — крикнула Лиз. — Столько раз от вас сбегала и сейчас смогу.
Она подбежала к другим дверям, что должны были вести в праздничную столовую с выходом на террасу. Ею пользовались редко, но никогда не запирали, и Лиз часто пряталась там под столом за скатертью или на подоконниках за шторами. Но и эти двери были закрыты.
С недоумением Лиз попятилась. Тревожно огляделась — и побежала к лестнице. Под ней — дверь, ведущая на кухню, а там точно есть выход на улицу. Слуги так всегда…
— Чёрт…
Лиз отступила от очередной запертой двери.
Витражное окно в конце коридора с другой стороны баррикадировали деревянные балки, по которым вился плющ. Через него не выйти, но, если подняться на второй этаж!.. Ох, сколько раз она сбегала так! Вылезала из собственной спальни через окно и спускалась в сад по этим самым балкам.
Торжествующе посмотрев на всё такую же безучастную, холодную статую, которой была её мать, Лиз бросилась к лестнице… и упала на первой же ступени. Она поднялась и упрямо сделала шаг — но тщетно. Её не держали ноги, ковёр, покрывающий дерево, сжимался, уходил, увиливал. Она спотыкалась о его складки, съезжала вниз, перила становились невозможно скользкими, и держаться за них — всё равно что за обмазанные маслом.
Лиз предприняла ещё одну отчаянную попытку, но лишь снова оказалась на полу, скатившись к подножью лестницы.
— Так не может быть, — прошептала она, и паника начала пускать в душе корни. Как плющ, она обвивала всё, сжимала, душила. — Так не…
В дверь постучали.
— О, вот и отец.
Лиз медленно поднялась и сделала пару шагов вперёд, глядя на то, как мать сама подходит к дверям, чтобы их открыть. Она в жизни бы такого не сделала. Бесси всегда открывала двери. Это Бесси должна была шустро выбежать из коморки для слуг и открыть хозяину дверь, и тогда бы Лиз юркнула под лестницу и через кухню… Но, кажется, кроме неё и матери в доме не было вообще никого.
Фигура отца тёмным силуэтом виднелась сквозь толстые стёкла двери. У Лиз сердце замирало от необъяснимого ужаса. Она не хотела его видеть. Особенно сейчас, в этом наглухо закрытом доме. Но дверь отворилась, и грузный, темноволосый, короткостриженый, с большим животом и слившимся с шей подбородком мужчина в строгом костюме вошёл в прихожую. Он казался Лиз эталонным воплощением всех банковских работников; тем, кем суждено стать любому молодому привлекательному человеку, который решит связать свою судьбу с деньгами и ценными бумагами. Бесстрастный, беспринципный и жестокий. Желающий, чтобы всё было так, как нужно ему, — и ни шагу в сторону.
— О, Элизабет, — сказал он, едва бросив на неё взгляд, пока снимал пиджак и бросал его на стоящий у стены стул. — Давненько мы с тобой не виделись.
— Ещё б столько не видеться, — пробурчала Лиз.
— Ну вот не надо. Всю жизнь жила на мои деньги. Ни в чём не нуждалась. И какую я вижу неблагодарность!
Он пошёл на неё. Лиз попятилась. За спиной — только глухое неоткрывающееся окно да лестница, по которой не подняться. Отец хотел загнать её в угол. Но у него это никогда не получалось. И сейчас не должно было.
— Твои деньги мне не нужны! И не были никогда нужны! Если ты их тратил, только чтобы потом меня этим упрекать, мог бы вообще ни за что не платить!
— Ты училась на эти деньги. Прекрасное образование. Особенно для женщины.
— И без него бы обошлась.
