По тону данных переговоров видно, что такая стычка между собеседниками далеко не первая, что «ершистость» Щорса была известна командарму и членам РВС 12-й армии. Все изложенное в отношении Щорса, однако, совсем не означало, что его за подобные действия надо было непременно убирать, т. е. убивать. Так вопрос, видимо, никогда не ставился в руководящих кабинетах 12-й армии. Дело в том, что такими же недостатками в годы Гражданской войны страдали многие командиры частей и соединений Красной армии. И особенно на территории Украины, где, по утверждению того же С.И. Аралова, «… гайдамаки, петлюровцы, белополяки, французские и английские десанты, казацкие и кулацкие восстания, партизанщина, деникинские войска, бандиты и атаманы самых различных мастей, дезертиры, зеленые – все перемешалось, все кричало, пропагандировало, требовало, стреляло, дралось, изменяло, перебегало из одной группы в другую, наступало, отступало».
В жизни нередко случалось так, что такой (сегодня) неисполнительный командир через короткое время показывал пример безупречного выполнения оперативного приказа, высокой организованности и инициативы, за что удостаивался наград и почестей. В полной мере это относится и к Щорсу.
Исходя из посыла о несложившихся отношениях между Щорсом и членом РВС 12-й армии Араловым, можно предположить, что последнему не составляло большого труда настоять на понижении Щорса в должности при слиянии двух дивизий в одну в августе 1919 г. То есть он мог сделать так, чтобы начдивом объединенной дивизии стал Дубовой, как бывший командарм, а Щорс переместился бы на роль его заместителя, что по логике вещей было бы вполне объяснимо.
Однако этого не произошло. И не потому, что Аралов не использовал свои возможности и связи (а они, учитывая его личное знакомство с В.И. Лениным и Л.Д. Троцким, а также предыдущую должность члена Реввоенсовета Республики, были огромные). Очевидно, что тогда, в августе 1919 г., в той сложившейся обстановке, Аралов и командарм Семенов посчитали самым рациональным именно такое сочетание кадров в руководстве 44-й стрелковой дивизии, а не какое-либо другое. И Дубовой, верный партийной дисциплине, принял новое назначение. К тому же ему, видимо, было обещано, что при первой освободившейся вакансии начальника дивизии он займет ее.
По версии еще одного исследователя темы – С.И. Петриковского (Петренко) – в качестве исполнителя воли руководства 12-й армии выступал политинспектор этой армии П.С. Танхилевич. Ради уточнения отметим, что Казимир Квятек, бывший командир Богунского полка, в расположении которого и произошла трагедия 30 августа 1919 г., в своих воспоминаниях почему-то данного человека назвал по-другому – уполномоченным РВС армии. Надо сказать, что общее для них (политинспектора и уполномоченного) заключалось в том, что представитель любого штаба или политоргана, выезжая в подведомственные части, всегда получал необходимые полномочия (отсюда и слово «уполномоченный»), подтвержденные соответствующим мандатом или предписанием. Однако при этом все же скажем о различиях, связанных с наименованием упомянутых должностей.
Итак, Квятек именует Танхилевича «уполномоченным Реввоенсовета 12-й армии», а Петриковский – «политинспектором из 12-й армии». Что не одно и то же: в качестве уполномоченного РВС армии в дивизию мог прибыть сотрудник штаба, политработник либо строевой командир. Сфера его интересов могла быть весьма широкой – от качества и точности выполнения того или иного оперативного приказа до состояния снабжения подразделений всем необходимым для жизни и боя. Что же касается «политинспектора из 12-й армии», то уже само наименование его должности сразу очерчивает круг полномочий – проверить состояние политической работы в частях дивизии, деятельность политсостава и партийных ячеек, уровень политико-морального состояния личного состава. И таковым лицом мог быть только политработник, административные (дисциплинарные) права которого были в те годы невелики. Его обязанности были где-то сродни современному армейскому пропагандисту, отчасти лектору. А посему совершенно напрасно Сафонов и Терещенко так высоко поднимают Танхилевича, попрекая Дубового в том, что тот забыл упомянуть в своих воспоминаниях этого человека.
Сафонов и Терещенко, анализируя фрагменты из воспоминаний Дубового о гибели Щорса, в каждой их строчке ищут некий скрытый смысл, подозревая автора во всех тяжких: а почему он здесь написал так, а не этак? Почему вот этого человека упомянул, а о другом не сказал ни слова? Видимо, намеренно что-то скрывает!.. Не зря все это!.. Вероятно, к тому у него были веские причины!.. И так далее и тому подобное… Как это случилось в отношении злосчастного уполномоченного (или политинспектора) Танхилевича. Так почему Дубовой не упомянул в своей книжечке, что среди других лиц, находившихся 30 августа рядом с ним и Щорсом, был и этот политработник? Авторы прекрасно понимают, что на сей вопрос ответ им мог дать только сам Иван Дубовой. А что изменилось бы, если бы автор назвал это имя? Ровным счетом ничего.
